Есаул - Ник Тарасов
Но умирать в мои планы не входило.
Я вышел в центр, стараясь не наступать на пятна, которые ещё не до конца впитались в землю — хотя мы честно подметали плац до этого.
В руках я держал обычное деревянное ведро.
— Казаки! — начал я, стараясь говорить громко, чтобы всем было доходчиво понятно. — Смотрите сюда.
Я перевернул ведро, и на землю шлепнулся влажный, жирный ком рыжей глины. Обычной донской глины, которой у нас за ручьём — «хоть жепой ешь» (как сказал бы легендарный Валера).
Мужики переглянулись. Кто-то сплюнул, кто-то почесал затылок. Бугай, стоявший рядом со мной, насупился, явно не понимая, к чему клонит его командир. Лепить горшки мы вроде не собирались.
Я нагнулся, зачерпнул горсть соломы, валявшейся тут же (остатки развороченной конюшни), и щедро посыпал ею глину. Потом плеснул воды из фляги. И прямо при всех, закатав рукав изодраной рубахи, начал месить эту субстанцию руками.
Чавк-чавк. Звук был непристойный, но деловой и архиважный.
— Что это, Семён? — буркнул кто-то из задних рядов. — Суровые пироги печь собрался?
— Дома строить, — отрезал я, формируя из глиняного теста прямоугольный брусок.
Я выровнял грани ладонью и положил получившийся «кирпич» на обломок доски. Солнце палило нещадно, и глина уже начала подсыхать, меняя цвет с темно-рыжего на белесый.
— Вот вам и стена, — объявил я, вытирая руки о штаны. — Саман. Кирпич-сырец. Глина, солома, вода, солнце. Расходов — ноль. Материал — под ногами. Мы не будем восстанавливать землянки. Мы будем строить крепкие, наземные мазанки. Обложим каркас из жердей этими кирпичами, замажем той же глиной, высушим на солнце — и получим крепость внутри крепости.
В толпе повисла тишина. Казаки переваривали. Для них дом — это сруб (дорого, долго, леса в степи мало) или землянка (быстро, тепло, но сыро). А лепить дома из грязи, как ласточки гнезда… Это было что-то из разряда татарских или турецких привычек.
— Ты, Семён, конечно, голова, — раздался хриплый, недовольный бас.
Вперед вышел Лавр. Крепкий, коренастый казак из старой гвардии, воевавший бок о бок с Максимом Трофимовичем при осаде. У него была перевязана голова, и смотрел он на меня исподлобья, как баран на новые ворота.
— Но ты не мудри. Деды наши в землянках жили — и ничего, не жаловались. Зимой тепло, дров меньше уходит. И от стрелы, ежели чего, в землю зарыться сподручнее. А ты нас в какие-то глиняные коробки загнать хочешь? Мы тебе что, гончары?
По толпе прошел ропот одобрения. Ммм… Это запашок… Чувствуете? Токсичный запашок неприятия нового, прогрессивного. Хотя, кирпич-сырец крайне сложно назвать чем-то «новым», но для него и таких как он это было так. Консерватизм — страшная сила. Ага, знаем, «Да нафиг нам не нужо́н ваш интернет», от создателей «Так деды делали» — самый непробиваемый аргумент в истории человечества, погубивший больше инноваций, чем отсутствие финансирования.
Я выдохнул. Спокойно, Андрей-Семён. Не включай режим «я знаю лучше, потому что я из будущего». Включай режим уставшего циника, который хочет жить.
— Деды, говоришь, жили? — я подошел к Лавру вплотную. — А скажи мне, Лавр, деды твои часто дристали дальше, чем видели?
Казак опешил.
— Чего?
— Того самого, — я обвел взглядом строй, жестко отмечая каждого взглядом. — Вы забыли, что здесь творилось пару недель назад? Забыли, как половина острога сидела на горшках и в нужниках, выворачиваясь наизнанку? Забыли вонь эту? И полную потерю сил? Забыли Мыколу, который чуть не рухнул в дырку нужника от лютого просёра?
Ропот стих. Аргумент был ниже пояса, грязен, но бил без промаха. Память о дизентерии была свежее памяти о дедах.
— Землянка — это яма, — продолжил я, понизив голос, но так, что каждое слово вбивалось, как гвоздь. — В яме сыро. В яме нет воздуха. В яме вши и блохи чувствуют себя как в раю. А главное — в яму стекает вся грязь, которую мы тут развели. Вы хотите снова лежать вповалку, гадить под себя и молить Бога о смерти, лишь бы живот не крутило?
Я слегка пнул свежеслепленный кирпич.
— Эта стена — сухая. Она не горит, как солома или сухое дерево, когда турки швыряют свою огненную дрянь. Летом в ней прохладно, не преешь. Зимой — тепло держит не хуже сруба, если стены толстые сделать. И никакая крыса, никакая вошь в глине не заведется.
Лавр насупился, но возражать не стал. Он помнил, как сам бегал до ветру каждые десять минут.
— Да и строить проще, — добавил я уже мягче. — Леса строевого у нас мало, на всех не хватит. А глины — вон, холмы срывай.
Тут вперед протиснулся Ерофей. Наш кузнец был черен, как черт, — сажа въелась в его кожу, кажется, навсегда. Глаза его, красные от недосыпа, вдруг загорелись живым, цепким интересом.
— А формы? — спросил он, прищуриваясь на мой образец. — Руками лепить — криво выйдет, да и долго.
— Деревянные рамки нужны, — кивнул я. — Просто ящик без дна. На два кирпича, на три. Ручки по бокам приделать. Хлопнул глину, утрамбовал, рамку снял — кирпич лежит.
Ерофей почесал бороду, оставляя на ней черный след.
— Толково, — крякнул он. — Доски есть, от ящиков снарядных остались. Мы вместе с плотником Ермаком за полдня пару десятков форм сгородим. И двойных, и одинарных. Размеры какие?
— С локоть длиной, в пол-локтя шириной, — навскидку прикинул я стандарты. — Главное, чтобы подъемные были.
Лед тронулся. Если мастера включились в технический процесс, значит, идея принята. Осталось только организовать логистику.
— Значит так, братцы, — я включил командный голос. — Никто за нас это не сделает. Государь строителей не пришлет.
Я начал тыкать пальцем, разбивая толпу на группы.
— Лавр, берешь своих и молодежь. Ваша задача — карьер у ручья. Копать глину, таскать воду. Навоза конского соберите, который не сгорел.
— Навоза-то зачем? — скривился молодой казак.
— Для крепости, — пояснил я. — Солома держит, навоз укрепляет. Чтобы не трескалось. Да не вороти нос, высохнет