Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Гуревич открыл глаза. Нашёл взглядом старшину.

— Где мы? — спросил он.

— На юге. Отрезаны.

— А Громов?

— Ушёл.

Гуревич помолчал, глядя в небо.

— Ну, — сказал он. — Значит, теперь мы сами по себе.

Над Днепром медленно поднималось солнце.

К восьми утра туман над Днепром сошёл, и открылась низина: поле, дорога вдоль реки, две деревни в садах. По дороге с севера шли машины, по одной, по две. У крайней хаты ближней деревни стоял грузовик, и возле него ходили люди в серо-зелёном.

Горелов пролежал на краю леса с рассвета и вернулся мокрый от росы по пояс.

— В ближней немцы, — доложил он тем же голосом, каким предсказывал дождь. — В дальней тоже. Ездят часто. Днём к реке тут не выйти, товарищ старшина. Ночью тоже не советую.

Климов видел это и сам. От леса до воды лежало восемь километров голого поля с дорогой посередине. Июльская ночь длилась пять часов. С ранеными и волокушей за пять часов до реки не дойти, а если и дойти — что дальше? Плыть, держа Гуревича над водой?

Лес уходил вдоль реки на юг, то подступая к ней, то отходя. Где-то он должен был подойти к воде вплотную.

Гуревич лежал на волокуше под сосной. За ночь политрук осунулся, нос заострился, очки сидели криво. На рассвете Зорина сменила жгут тугой повязкой и вернула старшине ремень.

— Заберите, — велела она. — Без ремня вы на старшину не похожи.

Климов затянул ремень. Гуревич повернул к нему голову.

— Товарищ старшина. Подойдите. И все, кто рядом, тоже.

Подошли Рябухин, Жук, Буров. Кулагин на всякий случай подобрался поближе.

— По уставу старший здесь я, — заговорил Гуревич. Голос у него был слабый, но ровный, учительский. — Младший политрук. Средний политсостав. Только командовать с волокуши я не умею, а как стреляю, вы знаете. — Он перевёл дух. — Поэтому так. Группой командует старшина. Говорю при всех, чтобы потом никто не спорил. Все слышали?

— Слышали, — отозвался за всех Рябухин.

— Хорошо. Тогда я теперь груз. Грузу положено молчать.

— Не умеете вы молчать, Марк Борисович, — усомнился Кулагин. — Вы ж политрук.

— У вас научусь. Вы за две недели научились.

Мужики хмыкнули. Кулагин подумал и решил не обижаться.

Когда старшина уже выпрямлялся, Гуревич поймал его за рукав.

— И ещё. Если станет тяжело — оставьте меня в деревне. У людей. Кто-нибудь спрячет.

Климов присел рядом на корточки. Ответить хотелось тихо, одному Гуревичу. Но ответить надо было при всех, и один раз.

— Не спрячут, Марк Борисович. Найдут. Политрука немцы расстреляют на месте, а с ним и тех, кто прятал. — Климов поправил шинель у него на груди. — Опасный вы груз, поэтому понесём.

Гуревич долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Логично, — согласился он и закрыл глаза.

— Понесём, — подтвердил Кулагин. — Вы лёгкий, Марк Борисович. Одни очки.

— И язык, — добавил Жук.

Буров молча подтянул на гнедой постромки волокуши.

* * *

Шли на юг лесом, держась в километре от опушки. Впереди Горелов, рядом с ним Долгов. Горелов ходил широко и бесшумно и слушал здоровым ухом, Долгов смотрел. Глаза у Мишки были лучшие в роте, и Горелов ещё у Смогиловки сам попросил его себе в пару.

Климов шёл следом и смотрел на Мишкину спину. Две недели назад Долгов ходил по лесу громко и всё оглядывался на старших, ждал, что скажут. Теперь Мишка смотрел вперёд, на следующее укрытие, и ложился раньше, чем Горелов поднимал руку.

К полудню доели последнее. У Бурова в мешке нашлись три немецких сухаря, у Кравца — горсть сахара в бумажке, у Трошина — корка, завёрнутая в чистый платок. Делили на всех, раненым и Гуревичу вдвое. Трошин свою корку целиком отдал Ахмедову, а платок аккуратно сложил и убрал.

— Я бы сейчас и тмин съел, — мечтательно поделился Кулагин. — Голый. Без сухаря.

— Тмин у нас в Выселках по выгону растёт, — заметил Буров. — Коровы жрут.

— Значит, коровы понимают. Я теперь тоже понимаю.

— Ты теперь и сзади как корова, — напомнил Жук. — Рыжий.

Кулагин потрогал заплату и промолчал. Возразить на это ему было нечего уже третий день.

Карты у группы не было: немецкая ушла с Громовым. Шли по солнцу и по Горелову. На каждом привале Горелов задирал голову, смотрел, с какой стороны на соснах мох, и молча показывал рукой. За день он ошибся один раз, и то потому, что сосна росла на краю болота и мох у неё был со всех сторон.

— Почтальон, — уважительно объяснил Буров Трошину. — Он и без карты любую хату найдёт. Ему бы ещё письма носить.

— Кому?

— Нам. — Буров подумал. — Нам теперь никто не носит.

* * *

Около двух лес оборвался у дороги.

Дорога шла от Днепра на запад, наезженная, с глубокими кюветами. Слева она горбилась пологим бугром, справа уходила за поворот в ольшаник. За дорогой метрах в шестидесяти снова начинался лес. Немцы ездили по ней часто: грузовики, мотоциклы, один раз прошла легковая с флажком на крыле.

Климов залёг в ельнике у кювета вместе с Гореловым и Долговым. Обойти дорогу было негде: на востоке деревни, на западе она тянулась, сколько хватало глаз.

Долгов долго смотрел влево, потом вправо. Губы у него шевелились.

— Товарищ старшина, — зашептал он. — Вот тут, против нас, самое низкое место. С бугра его не видать, пока машина на самый верх не выйдет. И с поворота не видать. — Мишка опять зашевелил губами. — Между машинами выходит когда минута, когда две. Я считал. Как вы на Волме ракеты.

Климов присмотрелся. Мишка был прав: прямо перед ельником дорога проседала в низинку, и оба её конца отсюда прятались, один за горбом, другой за ольшаником. Машину на подходе к бугру было слышно раньше, чем видно.

— Горелов, что слева?

— Слева тихо.

Климов перевернулся на бок