МУР 1951 - Сим Симович
— Пусть попробуют, — усмехнулся опер, вспомнив недавних знакомцев в кузове полуторки. — Работа у нас такая, отец: кому метлой махать, кому дурь из голов выбивать.
Попрощавшись со словоохотливым стражем чистоты, сыщик свернул к Мясницкой, а оттуда ленивым прогулочным шагом направился в сторону центра. Город постепенно менял свой облик: тихие патриархальные дворики уступали место монументальным гранитным цоколям, широким площадям и строгим громадам доходных домов.
На Театральной площади ночная тишина обретала особое, почти торжественное звучание. Сквозь полупрозрачную сизую дымку величественно проступал фасад Большого театра с его массивной квадригой Аполлона, застывшей над монументальными колоннами. У подножия театрального здания стоял запах мокрого гранита, дорогой парфюмерии, которую за день успели выветрить нарядные зрители, и застоявшейся воды в потухших фонтанах.
Огибая боковой флигель со стороны служебного входа, Алексей внезапно уловил слабое шуршание и тонкий, горьковатый аромат папиросного дыма.
В глубокой тени массивной арки, прислонившись спиной к холодной штукатурке, стояла девушка. Тоненькая, словно натянутая скрипичная струна, она куталась в узкое драповое пальто с коротким воротником из кролика, из-под которого виднелся темный вязаный шарф. Ее миниатюрные ступни в легких туфлях-лодочках явно не годились для октябрьских заморозков, и незнакомка нервно переступала с ноги на ногу, выбивая дробь каблучками. Лицо у нее было бледным, с высокими точеными скулами и темными, строго очерченными глазами, в которых сейчас плескалась неприкрытая вселенская тоска. Тонкие пальцы, нервно сжимавшие гильзу «Казбека», мелко подрагивали от холода.
— Курение на ветру в такой обуви — верный путь к бронхиту и выговору от строгого начальства, — негромко заметил Платонов, притормаживая в двух шагах от арки.
Девушка вздрогнула, резко повернула голову и смерила подошедшего колючим, настороженным взглядом, в котором сквозило привычное раздражение уставшего до предела человека.
— А вы, простите, инспектор по охране здоровья трудящихся или просто любитель читать нотации незнакомым женщинам в четыре утра? — с легкой хрипотцой бросила она, выпустив струю дыма в холодный воздух.
— Ни то и ни другое, — без тени обиды отозвался Алексей, дружелюбно склонив голову набок. — Обычный сочувствующий гражданин. Смотрю: стоит барышня, выправка царская, осанка такая, будто в позвоночник впаян стальной рельс, а глаза грустные, как у первоклассника перед контрольной по арифметике. Решил поинтересоваться, не требуется ли помощь советской милиции.
Незнакомка нервно усмехнулась, окинув взглядом его помятую кепку и темное пальто:
— Советской милиции? Что-то вы не слишком похожи на постового с перекрестка, гражданин. Фуражки нет, свистка тоже, да и на виске вон марлевая повязка проглядывает. Скорее уж сами от хулиганов спасались.
— Хулиганы как раз сейчас в отделении сидят и протоколы подписывают, а повязка — это производственные издержки, — хмыкнул старлей, подходя чуть ближе, чтобы загородить собеседницу широкой спиной от сквозняка. — Так что за драма на пуантах разыгралась в этих священных стенах? Неужели злой балетмейстер лишил главной партии в «Лебедином озере»?
Девушка замерла, удивленно вскинув темные брови:
— Откуда вы знаете про балет?
— Да бросьте, это же на лбу написано. Носки туфель вывернуты наружу, пальцы ног поджаты, шея лебединая, а спина прямая даже в момент смертельной усталости. Я по роду службы привык подмечать мелочи. Ну так что стряслось?
Собеседница вздохнула, затянулась в последний раз и аккуратно затушила папиросу о чугунный обод водосточной трубы, спрятав окурок в спичечный коробок.
— Семь часов на репетиции прогона третьего акта, — призналась она глухо, и в ее тоне прорезалась неподдельная девичья обида. — Седьмой час подряд маэстро заставляет крутить фуэте, кричит, что я двигаюсь как груженый мукой трамвай, и обещает сослать во второй состав кордебалета до конца пятилетки. Ноги гудят так, будто по ним молотом били, последний троллейбус ушел два часа назад, а дома ждет только холодная комната и пустой чайник.
— Ну, насчет трамвая ваш маэстро явно погорячился, — весело заметил Алексей. — Трамваи по Москве ходят громко и сердито, а вы больше похожи на замерзшую синицу, которую ветром занесло в чужой карниз. Меня, кстати, Алексеем зовут.
— Майя, — поколебавшись секунду, ответила девушка и несмело протянула озябшую узкую ладошку.
— Очень приятно, Майя. Значит, план спасения таков: эти легкомысленные туфельки мы немедленно отправляем по направлению к теплу, пока вы окончательно не приросли к мостовой. Я вас провожу. Возражения не принимаются, тем более что в такую пору на улицах попадаются граждане значительно менее воспитанные, чем я.
Девушка внимательно посмотрела в его ясные светлые глаза, уловила спокойную уверенность в движениях и слабо улыбнулась уголками губ:
— А если я скажу, что живу далеко, на улице Горького?
— Значит, у нас впереди прекрасная прогулка по спящей столице, — парировал сыщик, галантно предложив локоть.
Дорога через тихие бульвары и широкую, умытую поливальными машинами улицу Горького пролетела незаметно. Майя, поначалу державшаяся настороженно, быстро оттаяла под градом озорных баек, которыми Алексей разбавлял ночной холод. Он травил истории об оперских курьезах, искусно переплетая фронтовой фольклор со служебными байками, обходя острые углы и заставляя усталую балерину негромко смеяться в вязаный шарф. Оказалось, что за строгой маской академической танцовщицы пряталась бойкая девчонка из Сокольников, которая бредила сценой с семи лет и искренне презирала закулисные интриги театральной богемы.
Дом Майи оказался солидной сталинской постройкой с высокими полукруглыми окнами и массивным гранитным порталом.
— Ну вот и добрались в целости и сохранности, — сказал Алексей, останавливаясь у тяжелой дубовой двери подъезда. — Ноги целы, нос почти отогрелся. Марш в постель, а маэстро своему завтра передайте: если будет придираться, МУР проверит его репертуар на предмет вредительства социалистической хореографии.
Девушка тихо рассмеялась, поправила выбившуюся из-под платка прядь волос и вдруг внимательно посмотрела на забинтованный висок спутника:
— Знаете что, Алексей… Вы меня спасли от верной простуды, а сами бледный как полотно. У меня на кухне есть настоящий цейлонский чай и свежие маковые баранки, которые тетка вчера с Тишинского рынка привезла. Если не побрезгуете скромным актерским бытом — поднимайтесь на четвертый этаж. Согреетесь перед дальней дорогой.
— От такого предложения даже устав уголовного розыска отказываться запрещает, — с искренней радостью отозвался сыщик.
Квартира балерины оказалась уютной угловой комнатой в бывшей профессорской коммуналке, где соседи сейчас спали глубоким богатырским сном. В воздухе витал запах сушеной лаванды, канифоли для пуантов и старых переплетов. Вдоль стены выстроились стеллажи с нотами и театральными программками, а на круглом столе под вышитой шелковой скатертью дремал пузатый медный чайник.
Пока Майя хозяйничала у крошечной керосинки, сменив тесные