"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— То есть, пехота должна идти вместе с арморами?

— Я думаю, пехотные цепи должны идти впереди них. А арморы будут идти сзади и уничтожать огневые точки противника. У нас есть ещё два бронепоезда. Так что мы можем начать атаку с двух сторон.

— Что ж, мысль интересная.

Чапай стал думать. Слащов не ставил целью взять Читу фронтальной атакой вдоль железной дороги — хоть с запада, хоть с востока. Но и эту атаку тоже требовалось осуществить.

Осталось самое «простое». Найти таких людей, которые пойдут вперед и не захотят прятаться за броней. Ведь все люди хотят жить, правда? Но оказалось, что этот вопрос решаем. Семеновцы бурно поразвлекались в Забайкалье. Так что когда Чапаев кликнул добровольцев, стали подходить люди, готовые идти куда угодно — лишь бы дотянуться до глотки белой сволочи.

* * *

Атамана Григория Михайловича Семенова судьбы России не интересовали. Ему хотелось просто-напросто захватить кусочек территории, где он может командовать — и где жизнь будет идти так, как ему нравится. Ну, ладно, пусть его территория будет под контролем японцев. С ними ведь можно всегда договориться. В отличие от большевиков, с которыми, как догадывался Семенов, договориться не выйдет в любом случае.

Идеи Колчака, объявившего себя «Верховным правителем России» Семенов всерьез никогда не воспринимал. Не верил он, что у Колчака хватит сил дойти до Москвы. Но в то, что он сумеет отхватить себе Западную Сибирь, а может и западное Приуралье, он считал возможным. И это было нормально. Каждому своё. А то, что он грабил поезда, двигавшиеся к Колчаку, так нам эти грузы нужнее.

Но дела пошли совсем не так, как хотелось. Для начала ушел этот безумный немец, барон Унгерн, вообразивший себя новым Чингисханом. Семенов тогда решил, что это и к лучшему. Унгерн был грамотным и смелым офицером, но слишком часто допивался до белой горячки.

Но дальше пошло ещё хуже. Колчак оказался полным дерьмом. Он не то, чтобы не завоевал Россию, он и своей территории удержать не сумел. И к нему подошли остатки колчаковских войск под началом генерала Каппеля. Отношения между каппелевцами и семеновцами были сложные. Белые семеновцев называли «гейшами». Имели место драки, порой переходящие в перестрелку.

В конце концов, бойцы более-менее друг другу притерлись. Деваться-то некуда. Хотя общего командования так и не было.

Некоторое время Семенова радовали идеи большевиков о создании Дальневосточной республики. Ведь если это так — значит, красные слабы.

Но вот вдруг это оказалось полной чушью. Красные начали наступление и почти уже подошли к Чите.

А вчера дошла весть, что во Владивостоке произошел переворот и красные захватили там власть. Благовещенск тоже захватили красные.

Семенов, крупный мужчина с усами, которые были очень похожи на украшение лица его противника, Чапаева, нервно расхаживал по кабинету Дворянского собрания, которое его армия обратила в штаб. Ну, что ж, пусть положение не очень, но продержаться можно.

— Господин атаман!

В кабинет ворвался адъютант.

— Почему вы врываетесь без доклада? — Раздраженно буркнул Семенов.

— Японцы уходят!

— Как так?

— Просто уходят. Снимаются с позиций. Сворачивают штаб.

Семенов схватился за телефон, но с японским командованием его не соединяли. Он выскочил на улицу, его пролетка с охраной двинулась в направлении японского штаба. На подъезде он увидел экипаж Каппеля. У Семенова с генералом отношения были непростые, но тут уж не было места выяснять отношения. Они почти одновременно вошли в японский штаб. Там шла деловитая эвакуация.

Командир японского отряда их долго не принимал. Но когда они ворвались к нему в кабинет…

— Что происходит? — Заорал Семенов.

— Нам приказано уйти в Харбин, — ответил японский полковник. И в его взгляде, несмотря на холодную вежливость, чувствовалось презрение. В самом деле — не можете сами себя защитить?

Два контрреволюционных военачальника вышли несколько ошарашенные. Но отнюдь не сломленные.

— Что будем делать, Владимир Оскарович? — спросил Семенов.

— Будем воевать. У нас другого выхода нет.

После отхода японцев отряд анархиста-партизана Тряпицына перерезал сообщение с Харбином. Но сдаваться ни Каппель, ни Семенов не собирались. Не те это были люди.

Перечитывая сообщения корреспондентов РОСТА, я задумался. Ну, Семенов — это понятно, мразь, по которой плачет веревка. В моей истории он звал эмигрантов сражаться против наших на Халхин-Голе. А вот Каппеля жалко. Нормальный человек, просто что-то не понял. Но придется уничтожать…

Я как коренной петербуржец, всегда недолюбливал Москву. Хотя я знал этот город получше, чем многие москвичи. У меня в конце восьмидесятых был бурный роман с одной москвичкой. Так вот, она знала и любила Москву, так что таскала меня по разным красивым уголкам Белокаменной, пытаясь преодолеть моё отрицательное отношение к столице нашей Родины.

Вышло это не очень. В Москву я тогда так и не перебрался. Хотя у моей подруги была унаследованная от крутых партийных родителей трехкомнатная квартира на престижном Кутузовском проспекте. За то, чтобы вселиться в такую жилплощадь, люди и тогда, и в более поздние времена, вляпывались даже в уголовщину. Но мне невские берега были дороже.

Забавно, что моя подружка Светлана столицу тоже не любила. Именно она сказала классическую фразу питерских снобов: «Москва — большая деревня». Первоначально я думал — это потому, что о её родном городе в народе говорят — «Тверь-городок — Петербурга уголок»[127].

Но потом выяснилось, что дело тут куда глубже. Ещё когда мы катались на бронепоезде, Светлана как-то после хорошей выпивки стала рассказывать про князя Михаила Тверского, про то, что москвичи забрали власть исключительно подлостью. А на самом деле столицей России должна быть Тверь.

Никифор Сорокин аж офигел и выдал:

— Света, у тебя какой-то нездоровый великотверской шовинизм[128].

Про то, что московские князья были и в самом деле теми ещё ребятами, я знал и сам. Но, в конце концов, победителей не судят. Ивану III удалось собрать Россию, его конкуренту Михаилу Тверскому не удалось. А методы в политике я видел и более подлые. Да и мы тоже не все в белом…

Это я к тому, что Белокаменную мы не любили. Но вот теперь пришлось жить и работать в Москве. Город этого времени мне тоже не слишком нравился, хотя он был симпатичнее, чем то безобразие, которое я видел в начале XXI века. Да только уже никуда не деться. Выход с той должности, которую я занимал, был один — к