Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Днями я сидел над книгами предшественника. Латынь далась легко — то ли тело её помнило, то ли мои собственные тридцать лет выдачи латинских рецептов никуда не делись.

Хуже обстояло с содержанием. Кровь здесь пускали почти при любой хвори. Пиявок ставили когда надо и когда не надо. Ртутью лечили кожу, а опийные капли прописывали даже младенцам. Я читал и не знал, смеяться мне или хвататься за голову.

На полях я завёл собственный словарик. Грудная жаба означала стенокардию, антонов огонь — гангрену. Ударом здесь называли инсульт. Мне предстояло заговорить на этом языке так, чтобы никто не заподозрил во мне чужака.

Когда от чтения в голове собирался туман, я уходил в город, чтобы дать мозгу отдых.

Мне было интересно сравнивать Санкт-Петербург с тем городом, к которому я привык. И отличий обнаружилось много.

Главные улицы мостили булыжником, но стоило свернуть, как начиналась земля, которую первый же дождь превращал в кашу. А дождей этот город за двести лет так и не разлюбил. Поверх грязи здесь бросали деревянные настилы, и по этим доскам, балансируя, пробирался весь квартал. Я шагал вместе со всеми и прикидывал, сколько вывихов и переломов приносят такие мостки здешним лекарям после каждого ливня.

Кареты пролетали впритирку и щедро окатывали грязью зазевавшихся. Я же изучал рынок и местные цены. Денег у меня не водилось ни гроша, так что я только смотрел и запоминал.

Пару раз навстречу попадались, судя по всему, знакомые предшественника. Узнавать их было просто. Эти господа издалека замечали меня, поджимали губы и переходили на другую сторону улицы. Репутация работала исправно. Что ж, тем слаще будет её ломать!

К концу недели Бутурлин за ужином обронил, что Сабуров ждёт меня завтра к десяти. Я кивнул и до полуночи просидел над учебником.

* * *

Мариинскую я узнал раньше, чем подошёл к ней.

Свежий жёлтый фасад, белые колонны, запах извёстки от недавней стройки. В этих самых стенах я работал на пике своей карьеры. А теперь стою перед ними мальчишкой с дурной славой.

Я прошёл внутрь. Привычного больничного запаха лекарств и хлорки я не уловил, сколько ни тянул носом. Только уксус, который здесь часто используют вместо антисептика.

Сабуров нашёл меня сам. Сухой человек лет пятидесяти, в тёмном форменном мундире, с гладко выбритым лицом и взглядом ревизора. Он осмотрел меня от сапог до ворота.

— Салтыков, — пробурчал он.

— Михаил Алексеевич Салтыков. К вашим услугам, Павел Игнатьевич.

— Наслышан о вас, — он выдержал паузу, давая мне прочувствовать, о чём именно наслышан. — Пётр Кузьмич мне старый товарищ. Ради него я согласился на вас посмотреть. Ради него одного, извольте это понимать.

— Понимаю. И прошу только одного. Посмотрите на меня в деле, остальное приложится.

— Смотреть на вас буду не я, — он повернулся к коридору и повысил голос. — Карл Фёдорович! Примите господина Салтыкова. Испытайте по всей строгости, как договаривались.

Из коридора вышел грузный человек в годах, в потёртом сюртуке с закатанными рукавами. По его рукам, красным и в ссадинах, я сразу понял, что этот работает, а бумагами занимаются другие. Вот именно этот человек мне и нужен! Лекарь. С ним я смогу найти общий язык.

Карл Фёдорович оглядел меня хмуро. Желания со мной возиться у него не было.

— Мейер, — представился он. — Старший лекарь. По-латыни разумеете?

— Разумею.

— Поглядим, — он зашагал по коридору и бросил мне через плечо. — Пойдёте со мной по палатам. Станете смотреть больных при мне и говорить, что видите и что назначили бы. Соврёте в знании — я это тотчас пойму.

У дверей палаты он остановился и заявил:

— И упрежу наперёд, чтобы после обид не держали. Штат у нас занят весь, до последнего подлекаря. Как бы вы ни старались, лекарем вам здесь не быть.

Вот, значит, как.

Внутри у меня поднялась злость, горячая, до стука в висках. Выходит, испытание это затеяли для отчёта. Сабуров посмотрит, отпишет Бутурлину, что долг чести исполнен, и дверь закроется. Меня привели на экзамен, результат которого никому не нужен.

Я медленно выдохнул и загнал злость туда, где ей самое место. В работу. На таком топливе я когда-то выстаивал по двенадцать часов у операционного стола.

За этой дверью лежали больные. Люди, которым я могу помочь уже сегодня, чем бы ни закончилась бумажная сторона дела. И если парадный вход для меня заколочен, я поищу другой. Хоть окно, хоть чёрную лестницу. А как будет называться моя должность, пусть решают потом. После того, что я им сейчас покажу.

— Понял вас, Карл Фёдорович, — ровно сказал я. — Ведите к больным.

И я первым толкнул дверь палаты.

В палате было непереносимо душно.

Я шагнул через порог и оказался в длинной комнате со свежей побелкой. Два ряда коек, между ними узкий проход, в дальнем конце стол с лекарственными склянками. Воздух плотный. У пола оседает кислый уксусный запах. Если поднять голову, уксус сразу же исчезает и чувствуются только тела пациентов. Окна, вижу, держат закрытыми.

Уксусом здесь протирали полы и койки, им же обмывали руки после заразных больных. Вера в его силу шла от теории миазмов, дурного воздуха, которым эта эпоха объясняла любую заразу. Лучше уксус, чем ничего, тут я с эпохой согласен. До настоящих антисептиков этой медицине шагать ещё лет шестьдесят.

Я машинально поискал глазами, где тут моют руки, и одёрнул себя. Руки между больными здесь не моет никто. До Земмельвейса ещё лет сорок. Венгерский акушер однажды догадается, что доктора сами разносят смерть на собственных ладонях, и заставит их мыть руки в хлорной воде. Коллеги за это сживут его со свету. А пока он даже не родился.

По меркам эпохи здесь, пожалуй, царил образцовый порядок. Полы выметены, бельё на койках свежее. Больница работала всего месяц и блестела, как новый инструмент. Только глаз мой цеплялся за другое. За мух, которые гуляли по лицам спящих. За ланцеты, что лежали на столе вперемешку, чищеные и грязные, и за корпию в общей плошке.

Корпия заменяла этому веку вату и бинты. Нити, нащипанные из старого полотна, накладывали прямо на раны, и