Команданте - Виктор Коллингвуд

Янг развёл руками.

— Дело не только в плате. Здесь многое держится на слове короля. Я, конечно, передам вашу просьбу при удобном случае, но….

Новость об отказе дошла и до Резанова. Он встретил ее так, как всегда встречал чужую неудачу: с тайным удовольствием и нарочитым самодовольством.

— Я полагаю, Иван Фёдорович, что вопрос требует не торгового подхода, а политического, — сказал он.

Крузенштерн устало посмотрел на него.

— Хотите переговорить с Янгом сами? Что ж, попробуйте.

— Непременно. С королями и их приближёнными надобно говорить языком достоинства. Англичанин должен понимать, что перед ним не проситель, а представитель Российской империи!

На следующее утро наш дипломат отправился к Янгу в полном блеске имперского величия. Мундир, лента с орденом, все дела. Вернулся он в гневе, и, никому ничего не сказав, заперся в каюте.

Но мне все рассказал майор Фредерици.

Янг принял Резанова так же вежливо. Резанов. По своему всегдашнему обыкновению, долго распинался р дружбе держав, славе русского государя, пользе торговли и прочих высоких материях. Янг в ответ сообщил, что король занят государственными делами «особой важности» и сегодня не принимает. И вообще. на этой неделе вряд ли удастся попасть на прием Его величества.

Резанов начал настаивать. Янг держался твердо:

— Его величество сам решит, кого и когда принять.

— Я представляю Российскую империю!

— Я это понимаю, господин посланник.

Сказал он «понимаю» так, что стало ясно: именно поэтому и не пускает.

В конце Янг предложил купить бананы, таро, свиней в обычном порядке и выразил надежду на будущие дружеские отношения. Резанов оскорбился. Вспылил, наговорил лишнего и ушел. Стало ясно, что коров нам не видать.

* * *

Следующее утро началось с министерского воровства.

Министр сидел на ящике у грот-мачты, держал в лапах мой цилиндр и смотрел на всех с тем выражением, с каким в России обычно смотрят люди, уже укравшие казённые деньги, но ещё не решившие, где их тратить — в Монако или на Сейшелах.

— Отдай, — сказал я. отставляя на планширь чашку утреннего кофе.

Обезьянка издевательски показала зубы.

— Отдай по-хорошему!

Вместо ответа он надел цилиндр себе набекрень. Моана, сидевшая рядом с Теей, строго погрозила пальцем.

— Министр! Низя!

Теа тут же добавила:

— Плохой министр! Старый кокос!

Архипыч, проходивший мимо с миской, остановился.

— Это она его ругает или меня?

— Пока министра, Захар Архипыч. Но не расслабляйся, тебе сейчас тоже достанется.

Министр тем временем попытался удрать с цилиндром на ванты. Моана вскочила, хлопнула в ладони, что-то крикнула по-своему. Обезьянка на мгновение застыла, подумала и бросила цилиндр прямо в руки Теа.

Взяв цилиндр, я отряхнул его и отдал Ефимке — приладить ремешок.

И тут, посмотрев за борт, увидел волны.

Вот это да! Длинные, ровные, чистые гребни шли к суше рядами, будто кто-то далеко в океане аккуратно толкал под водой широкие стеклянные стены. Мечта серфера! И, что самое интересное — у берега уже мелькали тёмные фигуры. Люди на досках!

Я чуть сигарой не подавился от изумления. Вот уж не думал, что серфинг известен в дремучем девятнадцатом вере! А вот: гавайцы вовсю рассекали волны.

Схватив подзорную трубу, стал жадно вглядываться в полосу прибоя. Да, это были аборигены с досками. Серфы у них длинные, — в два человеческих роста — тёмные, и, видимо, тяжёлые. Мужчины ложились на них, выгребали, ловили гребень и неслись к берегу, выпрямившись или почти выпрямившись. На берегу смотрели, кричали, смеялись. Лучших серферов встречали гулом.

Моана подошла к борту. Посмотрела на гавайцев, потом на меня.

Теа ткнула пальцем в море, потом в мою грудь.

— Федя так? — спросила она на своём новом страшном русском.

— Федя лучше, — сказал я. — Сейчас сама увидишь. Достать мою доску!

Матросы переглянулись.

— Графскую корытину? — уточнил кто-то.

— Её самую. И быстро.

Крузенштерн, услышав шум, вышел наверх.

— Что происходит?

— Иван Фёдорович, я иду налаживать отношения с местным обществом.

Он посмотрел на берег, потом на меня.

— Граф, если вы разобьётесь о риф, я запишу это как самовольное оставление судна.

— Прошу добавить: при самых драматических обстоятельствах!

Тем временем принесли доску.

— Ефимка, натри воском!

Матрос принялся обихаживать моюбразильскую красавицу. Я пока разделся до панталон с подтяжками. Цилиндр оставил. Прилаженный Ефимкой ремешок подтянул под подбородком, чтобы он держался, как каска. Архипыч истово перекрестился:

— Побереги себя, батюшка!

— Непременно. Видишь, и кофею покушал, и шапку одел.

Поздно.

Спустил доску на воду и сам следом. Теплая вода приняла меня, как родного. Погреб к берегу, стал ловить подходящую волну. Первая ушла от меня. Я поздно начал грести, доску чуть развернуло, пена ударила в бок. Цилиндр рвануло назад, ремешок душевно врезался в подбородок.

Вторая тоже вышла паршиво. Нос зарылся, меня окатило водой, доска дёрнулась. Один гаваец рядом что-то крикнул, явно совет. Или оскорбление. В спорте это часто одно и то же.

На третьей я поймал ритм.

Гребок. Ещё. Волна подхватила корму. Доска пошла. Лёгкая, быстрая, послушная. Я почувствовал, как хвост держит воду, как два плавника не дают сорваться боком.

Встал.

Панталоны хлопнули по ногам.

Цилиндр остался на голове.

Мир вдруг стал простым: под ногами доска, за спиной волна, впереди берег, а всё остальное — Крузенштерн, Янг, Резанов, коровы, Кабри, семейная жизнь — отвалилось к чёрту.

Я шёл не прямо к берегу, а в сторону, по «лицу» волны. Доска слушалась. Чуть нажал пяткой — повернула. Вернулся к гребню. Снова вниз. Пена шипела, брызги летели, ветер свистел в ушах.

И вот я уже парю над волнами. Молодость, солнце, тепло, адреналин бурлит, с корабля за мною наблюдают восхищенные мужчины и влюбленная женщина… Вот что я называю счастьем!

Местные на ближайших досках заметили меня почти сразу. Сначала засмеялся один. Потом второй. Затем смех пошёл по воде, добрался до берега и там разросся.

Ну еще бы: белый человек, в цилиндре, панталонах подтяжками, на странной куцей доске.

Я показал им пару поворотов, и смех сменился изумленными криками.

Один из местных серферов попытался пройти рядом. Доска у него была длинная, красивая, но тяжёлая. Она несла его величественно, но прямо. Моя же резала воду, как наглая рыба. Я ушёл перед самым пенным гребнем, повернул, выскочил обратно на чистую часть волны.

И вот тут гавайцы взорвались.

С корабля тоже орали. Матросы, кажется, забыли, что ещё час назад называли мою доску корытиной.