Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

— Какая неловкость, князь, — Захар склонил шпагу, отвесив безукоризненный поклон в сторону заснеженной задницы дуэлянта. — Кажется, ваша боевая готовность дала течь в самом уязвимом месте. Рекомендую сменить портного.

Он небрежно отбросил клинок секунданту, подхватил с ветки свой темно-синий фрак и легко набросил его на плечи.

Магическое ядро в груди сыто и жадно урчало, впитывая волны бешеного восторга, женского трепета, всеобщего изумления и жгучего стыда поверженных соперников. Энергия переливалась через край, заставляя кровь бурлить горячим, молодым задором.

Захар поправил шейный платок, оправил манжеты и под аплодисменты ошарашенной публики зашагал обратно к теплым дверям оранжереи, где его уже ждали две пары сияющих женских глаз и целое море недопитого шампанского.

Вечер, определенно, только начинался.

Зимняя дача мадам Жюли Репниной на Каменном острове создавалась ровно для тех увеселений, о которых в великосветских гостиных принято молчать, стыдливо опуская ресницы, но о которых каждый второй столичный щеголь грезит с первого дня выхода в свет.

Высокий деревянный особняк в стиле неоклассицизма утопал в сугробах вековых лип, отрезанный от остального мира кованой решеткой и глухим парком. Внутри же царило лето, щедро оплаченное доходами с уральских приисков покойного сенатора: изразцовые печи гудели на полную мощь, мраморные камины в залах пожирали березовые поленья десятками саженей, а по широким коврам бродил тяжелый, пьянящий дух цветущих померанцев из пристроенной стеклянной галереи.

Лакеев выставили вон еще до того, как с гостей успели слететь первые собольи шубки.

Хозяйка дома, разгоряченная скандалом на балу и видом проткнутых штанов своего незадачливого воздыхателя Долгорукого, лично повернула медный ключ в тяжелой дубовой двери людской прихожей, отрезая челядь от господских забав. В компании, выгрузившейся из двух закрытых экипажей у крыльца, чинных дворян не осталось вовсе. Была сама Жюли — с лихорадочно горящими глазами и расшнурованным воротом платья, была графиня Аглая Трубецкая, сбежавшая прямо из-под носа жениха-кавалергарда ради запретного вкуса настоящей опасности, и две их близкие подруги, баронесса Катерина Врангель с золовкой, молодые дамы из тех, что замужем откровенно тосковали, а на свободе теряли всякие берега.

В центре всей этой цветущей вакханалии возлежал виновник переполоха.

Захар расположился на широкой оттоманке, заваленной собольими шкурами и парчовыми подушками, прямо напротив пылающего камина. Его темно-синий фрак давно валялся в углу вместе с шейным платком и сапогами из тонкой кожи; тонкая батистовая сорочка с распахнутым воротом обнажала ключицы, по которым плясали рыжие отблески пламени.

В правой руке княжича покачивался массивный кубок богемского хрусталя, наполненный густым, темным венгерским токаем столетней выдержки. На низком инкрустированном столике рядом громоздились пустые бутылки из-под вдовы Клико, надкусанные ананасы, битый лед и золоченые тарелки с остатками черной икры.

— Захар, вы форменное чудовище! — грудным, вибрирующим смехом заливалась Жюли, забравшись с ногами на край кушетки и бесстыдно подобрав шелковые юбки выше колен. Ее круглые, мраморно-белые плечи лоснились от жара комнатного воздуха, а темные локоны растрепались по спине дикой, соблазнительной гривой. — Бедный Пален теперь месяц не покажется в полку, а князь Долгорукий, клянусь образами, подаст в отставку и уедет в кавказские крепости от стыда! Как вы вообще посмели проделать такое с гвардейскими офицерами?

— Смелость — понятие для лакеев, дорогая моя, — лениво отозвался княжич, пригубив сладкое вино и ощущая, как горячая волна крепости прокатывается по горлу. — Я лишь оказал нашему доблестному воинству неоценимую услугу: избавил их от лишних иллюзий относительно собственной неотразимости. К тому же, разве штаны князя не заслуживали отдельной овации? Таких выразительных полос я не встречал со времен реформы арестантского ведомства.

Женщины прыснули в кулачки, заглушая звуки механического органчика, наигрывавшего в углу какую-то срамную французскую кадриль.

Аглая Трубецкая, еще полчаса назад испуганно кутавшаяся в горностаевую пелерину, теперь сидела на пушистом ковре прямо у ног Захара, доверчиво положив фарфоровый подбородок на его колено. Глаза девушки блестели совершенно шальным, пьяным восторгом, а приличия строгого девичьего пансиона испарились без следа под действием третьей флейты ледяного шампанского.

— Вы колдун, Захар Натанович, — прошептала графиня, протягивая тонкие пальчики к его руке и медленно проводя ногтями по смуглой коже предплечья. — Настоящий чернокнижник. Мой батюшка рассказывал, что древние князья Ингрии знались с нечистой силой, но я никогда не верила сказкам. А сейчас смотрю на вас… и мне кажется, что ежели вы прикажете мне шагнуть прямо в этот камин, я пойду и даже не спрошу зачем.

— Зачем же в огонь, прелесть моя? — усмехнулся бывший владыка бездны, свободной рукой легко запуская пальцы в ее шелковистые светлые кудри и заставляя запрокинуть голову назад. — Огонь капризен, он оставляет уродливые рубцы, а ваша кожа создана исключительно для того, чтобы сводить с ума скульпторов и разорять поэтов.

Баронесса Катерина, сидевшая на ковре рядом с золовкой и уже расстегнувшая тугой корсет, явив миру волнующие округлости кружевного белья, звонко щелкнула хрустальным бокалом о графин:

— Полно пустых речей, господа грешники! Мы здесь собрались не для того, чтобы слушать светские комплименты. Играем в фанты по правилам версальского двора! Кто отказывается пить штрафной кубок — расстается с очередной деталью туалета. И упаси вас небо вздумать жеманиться!

Вечер стремительно покатился по наклонной плоскости безудержного, дикого разгула.

Одежда слетала с благородных тел с пугающей легкостью. То, что начиналось как невинная шалость избалованных аристократок, под воздействием винных паров и незримого демонического внушения переросло в подлинную вакханалию чувств. Корсеты, нижние юбки, тончайшие чулки с шелковыми подвязками и бриллиантовые заколки летели на паркет, перемешиваясь с раздавленным виноградом и пролитым вином.

Женщины кружились в неистовом, босоногом танце прямо на столах, осыпая друг друга лепестками сорванных в оранжерее роз, падали в объятия княжича, споря за право прижаться к его губам, и с восторженным визгом отбивались от его наглых, собственнических ласк, чтобы через секунду вновь требовать продолжения.

Сам Захар пил страшно, в масштабах, способных свалить взвод гренадеров вместе с полковым священником.

Коньяк сорокалетней выдержки сменялся крымской мадерой, тяжелое венгерское перемешивалось с пенистым шампанским, но человеческое тело, укрепленное древней адской мощью, держало удар безукоризненно. В глубине желудка княжича без устали гудело крошечное инфернальное горнило: едва алкогольные яды пытались замутить рассудок или парализовать движения, синее пламя мгновенно перерабатывало сивушные масла в чистую кинетическую энергию.

Он был пьян, пьян вдрызг по меркам смертных — в крови плескался чистый огонь, в висках звенели колокола, а взор затягивало медовой, тягучей поволокой сладострастия, — но сознание Закарии ибн Омара оставалось кристально чистым, подобно лезвию дамасской сабли.

Оно работало на двух уровнях одновременно.