Димыч - Последний князь удела

  Француз в спор не вступал и скучал, или делал вид что скучает, с отсутствующим видом. Внимательно посмотревший на него Годунов промолвил:

  - А можа правда не лечили прямым обычаем, да зелья инрогова скоко потребно не клали. Надобно осмотреть палаты домовые сих дохтуров-то.-

  Кликнув стрелецкого голову, конюший боярин велел ему с караулом и понятыми идти повальным обыском на дворы иноземных врачей. Павел Цитадин побледнел самым заметным образом.

  Уже через три часа сыскные мероприятия дали результат. В спальне француза нашли завёрнутый в бархат маленький, размером в ноготь большого пальца, кусочек рога. С торжеством доставленный ко дворцу, этот раритет стал главной уликой обвинения.

  - Яз взял испытать, верно ли сие средство 'панацея' многими искомая,- оправдывался Цитадин.

  У Хамея не нашли ничего, и он пенял своему незадачливому коллеге:

  - Омне игнотум про магнификум ест.-

  -Чего молвишь изменнику?- насторожился Годунов.

  -Чего не ведаем, то мним за великое, - ответил голландец. - Издавна известно, что сей рог не 'панацея', також как и безуй-камень. В каком же юниверсуме этого глупца учили, раз сих простых истин не знает.-

  -Ноли ноцере,- влез я со своей недавно возобновлённой в памяти латынью, обращаясь к Цитадину.

  -Не навреди,- перевёл я Борису Фёдоровичу под изумлёнными взорами иностранных докторов.

  -Прасенте медико нихил ноцет, - парировал за опешившего коллегу Хамей.

  -Баешь, с доктором ничего не вредно?- мне захотелось подстроить заносчивому врачевателю логическую ловушку.- Медикамента героика ин ману империти сант, ут гладиус ин декстра фуриози.-

  - Сильное лекарство в руке неуча, словно меч в деснице безумного, - продублировал я мало что понимающим окружающим.

  - Си дживатур, натура лаудатур, си нон дживатур, медикус аккусатор,- не отступал заулыбавшийся голландец.

  -Молвит, де, ежели полегчало - благодарят природу, ежели стало худо - винят врача, - мне приходилось перетолмачить беседу для хлопавшего глазами Годунова.

  - Натура санат, медикус курат морбос, - припечатал я Болдуина, мысленно благодаря своего учителя латыни Головина.

  - Лечбу творит дохтур, но излечивает природа, - оттранслировал царскому шурину.

  -Какая-такая природа? От Бога все милости,- недоумевал тот.

  -Игноти нулла куратио морби,- не признавал своего поражения голландский доктор.

  -Эт верно, неведомую болезнь не вылечить, а как её изведать коли болящего не зришь, - пришлось мне согласится с заморским эскулапом.

  После этого краткого диспута, всю неприязнь ко мне заезжего медика как рукой сняло, что было по-настоящему удивительно, учитывая печальные события, происходившие вокруг.

  Доктора Цитадина грубо скрутили и утащили стрельцы. Его будущей судьбе было не позавидовать. Мне было непонятно, лечил ли он крохотного ребёнка огромными дозами опиатов с умыслом или по глупости, но в том, что это в ближайшее время это станет точно известно - не сомневался.

  После моего малого триумфа и признания иностранным врачом моей некоторой компетенции, дело явно пошло на лад. Хворую девочку перенесли в гораздо лучшую, светлую комнату, стали обтирать и отпаивать разными настоями. Удалось даже добиться, чтобы к больной пускали доктора Хамея, хотя осматривать и слушать царевну ему всё равно приходилось из-за устроенной из ткани ширмы. В заботах о царевне Феодосии прошло время до Рождества. В присутствии посторонних я начинал истово молиться, и любопытных практически сразу как ветром сдувало. Девочке потихоньку становилось лучше, и вместе с ней оживала её мать, иссушённая тяжёлыми думами о дочери. Я знал, что царице Ирине Фёдоровне несколько раз не удавалось выносить ребёнка, и над Феодосьей она тряслась как над самым ценным Божьим даром. В общем-то это было не совсем характерно для этих времён, к ранней гибели детей тут относились как к неизбежному злу. Некоторые священники утешали отцов и матерей тем, что обещали им заступничество их безгрешных умерших младенцев перед Господом за грехи родителей.

  На рождественском всенощном бдении меня поставили почти рядом с государем Фёдором Ивановичем, что было проявлением высочайшей милости. В терем Годунова для моего пропитания ежедневно торжественно доставляли блюда с царского стола. Хотя приносили их остывшими, и не особо вкусными, это являлось небывалой честью. Если боярин находился в доме, он всегда трапезничал со мной, таким образом разделяя царское благоволение.

  За ужином, на третий день святок, в застольной беседе, царёв шурин произнёс:

  - Признался фряжский немец, пёсий сын, Павлушка, что нарочно хотел государеву дочь погубить. Седмицу запирался, а потом изнемог и открылся.-

  К таким признаниям под лютой пыткой я относился скептически, но всё же уточнил:

  - Сообщников открыл?-

  -Пока скрывает своих обещников, о годности его к службе сверялись думный дьяк Ондрей Щелкалов, да брат его, печатник Василей.-

  Имя одного из этих старейших придворных, мне доводилось слышать как раз от Тучкова.

  - Слыхивал яз, ты с сим дьяком с цесарским послом сговаривался, брата кесаря Рудольфа на дочери великого государя оженить, да на трон посадить, - в лоб спросил я у боярина.

  -Ты что, - замахал руками царский шурин.- Вот тебе истинный крест лжа.-

  Борис Фёдорович истово перекрестился, и продолжил:

  -Вот ведь хитрый аспид, зря его в головах Посольского приказу да главным казначеем держат, раз он таки каверзы за царёвой спиной творит.-

  -А ещё сказывали, будто не впервой у вас сие,- мне захотелось слегка подначить конюшего боярина. Пока я был в исключительном фаворе, за ближайшее будущее можно было не бояться.

  - Поклёп, - твёрдо ответил Годунов.- Ходит такая басня, будто егда царь и великий князь занемог крепко, яз с сим дьяком Ондреем свою сестру при живом-то муже за иноземца сватал. И за то благочестивый государь Фёдор Иоаннович самолично нас своим посохом бил и бранью лаял. Так вот молва энта - кривая лжа.-

  Что-то уж слишком горячо оправдывался царедворец, видно тут дыма без огня не было.

  -С чем же приезжали послы из Римской империи?- мне всегда казалось, что это государство погибло в стародавние времена. А вот смотри - есть, и посланники из него в Москву приходят.

  -Помощи против турского солтана просят. Ратятся оне с ним. Вот собирают всех за христианство против бесермен постоять, - ответил Борис Фёдорович.