Виктор Глумов - Легенды Пустоши

Он не смог спасти ее. Должен был — и не смог. Надька выживала сама, пока Мик тащил Годзиллу.

— Погоди, — прервав сеанс самобичевания, попросил Мик Ваську. — Да заткнись ты! Тихо!

Васька замолчала, только вздрагивала всем телом. Но дыхания Борьки все равно не было слышно. Мик отпихнул девушку и кинулся к другу, упал рядом на колени, прижался ухом к груди — тихо. Проверил пульс на шее — его не было, живчик не бился. Да нет, ерунда, Мик просто не умеет, он ни разу не проверял пульс, он и на анатомии…

— Годзилла! — Мик тряхнул друга за плечи, Борькина голова безвольно мотнулась. — Боря! Боря же!

Друг молчал. Тогда Мик решился на последнее средство — он с силой стукнул Борю по изувеченной ноге. Годзилла не пошевелился. Мертвые не чувствуют боли.

Мик долго еще сидел у трупа Борьки. Потом поднялся и Ваську заставил встать.

— Всё. Всё, я сказал! Прекрати истерику! Наше дело — выжить. Кому сможем помочь — поможем. Поняла? Всё. Потопали на второй этаж, оттуда улицу видно. Сопли подбери. — И добавил тише: — Мы их еще оплачем. У нас еще будет время всех оплакать.

Буря улеглась. Москва лежала в руинах, присыпанная пылью и пеплом, вдоль дороги сохранились лишь фундаменты. Яна с безразличием обозревала окрестности, словно так было всегда. Словно совсем недавно здесь не играли дети в песочницах, не жили люди, которые работали, страдали, любили друг друга. Ее не интересовало, что случилось с остальным миром, потому что ее мир рухнул, сгорел и не осталось ничего — ни воспоминаний, ни сожалений.

Слева за рулем кусал губы молчаливый Максим, думал о дочери в далекой Рязани. Слева хмурился прижатый к дверце Гарик… Игорь. Нет, Игорь Владимирович, у которого дети в Люберцах. Яна смотрела в его глаза и видела разрушенный город, провалы окон и обвалившиеся балконы.

Свернули с трассы, и бульдозер вгрызся в завал. Теперь ехали медленно, приходилось прокладывать себе путь. Людей почти не встречалось, зато попадались волки в панцирях, огромные ящерицы и полуголые людоеды-мутанты. Пугаясь железного монстра, они спешили укрыться в развалинах.

Вскоре обнаружилась колея от другого смерча, по ней и поехали. Гарик хватался за голову и грыз ноготь — колея вела к его дому.

С колеи повернули во дворы, миновали покореженный фургон, и Гарик трясущейся рукой указал на относительно целый дом:

— Здесь!

Максим заглушил мотор, соскочил на землю с автоматом наготове, Гарик тоже спрыгнул, и тут до слуха донеслось:

— Помоги-и-ите! На по-о-омощь!

Гарик рванул на крик, и Яна разглядела на втором этаже полуразрушенной хрущевки мальчишку.

— Мишка! — задыхаясь, кричал Гарик, бегущий к сыну.

— Папка! — перешел на фальцет мальчишка, соскочил вниз и, прихрамывая, рванул к отцу.

Со второго этажа свесилась, опасливо глядя на людей, зареванная черноволосая девушка.

Посреди заваленного мусором двора отец и сын обнялись. Мальчишка рыдал в голос. Из подъездов высыпали люди — усталые, грязные и напуганные.

И вдруг на землю упала тень. Люди вскинули головы и поспешили в убежища: по небу плыл огромный… Корабль? Пластина? Платформа? Колени Яны подогнулись, и она села, прижав ладони к щекам.

Пришельцы? Так вот кто во всем виноват! Яна зажмурилась, ожидая, что сейчас, как в фильме, откроются люки на плоском дне и вниз устремятся бомбы. Прошло бесконечно долгое мгновение. Платформа медленно плыла. Люди испуганно наблюдали за ней, как бандерлоги за Каа. Но ничего не случилось: Каа был сыт. Или он не питался бандерлогами, ему было нужно другое.

Платформа улетела, исчезла в черном дыму на юге. Яна поднялась. Глянула на Максима, застывшего с сигаретой в руке. Сигарета сгорела до фильтра и осыпалась. Подошел Гарик с сыном. Надо же, какое сходство: Гарик в миниатюре, на тридцать лет моложе.

— Держи. — Яна сунула Гарику автомат.

— А ты? — вскинул брови он.

— Вот еще патроны, возьми. Экономь. Отыщи «УАЗик» и уезжай из города. — Она развернулась и похлопала Максима по плечу. — Поехали, что ли?

Вдвоем они зашагали к бульдозеру.

— Яна! — прокричал Гарик вдогонку. — Яночка, ты нужна мне!

— Я должна уехать, — отозвалась она, замерев у двери бульдозера. — Я нужна слишком многим. Тем, кто остался в метро и под завалами домов. У меня есть оружие, у них — нет. Цивилизованность сделала нас беззащитными. Мы должны научиться выживать и помочь другим. Извини, Гарик. Прощай.

В зеркале внешнего обзора отражались две удаляющиеся фигуры. Максим жевал ветку и молчал. Теперь Яна понимала его мотивы: он вел себя как человек, которому нечего терять.

Манис вскинул голову, услышав подозрительный звук, и уставился в одну точку. Источник шума приближался к нему. Ящер недовольно фыркнул и, склонившись, вырвал из бока поверженной добычи еще один кусок. Кем бы ни было существо, идущее сюда, делиться с ним манис не собирался.

Вскоре из-за холма показалась высокая фигура. Ящер поднял голову. Существо было еще слишком далеко, и он продолжил трапезу, снова вцепившись в окровавленную тушу. Но тут что-то очень горячее ударило его в бок, опрокинув на песок.

Раненый ящер тяжело дышал и даже не повернул головы, когда рядом раздался жуткий рев. Неоднократно во время своих скитаний он слышал этот рев, напоминавший ему о годах мучений и плена. Обычно манис старался держаться подальше от существ, издающих такие звуки, но сегодня ему не повезло.

Рев вдруг утих, сменившись угрожающим рокотом.

— Отличный выстрел! Почти в сердце с шести сотен шагов. Правда, вряд ли ты сможешь оценить такую точность, чешуйчатый.

Ящер из последних сил повернул голову в сторону подошедшего человека. Мелькнула яркая вспышка отраженного металлом света, и из перерезанного горла маниса хлынула кровь.

— Вот так-то оно лучше будет, — хмыкнул человек, пряча кинжал в ножны. — Ну, и кто из вас будет повкуснее, а?

Разумеется, ни мертвый манис, ни его истерзанная добыча на этот вопрос не ответили. Недолго думая, человек с кряхтеньем ухватил ящера за лапы и одним сильным рывком забросил его в сендер. Следом отправилась и вторая туша — чего зря добру пропадать?

Снова взревел мотор, сендер покатился дальше, набирая скорость…

Его звали Тоха Курс. Ничем не примечательный юноша лет двадцати — двадцати трех, с коротким ежиком темных волос и парой шрамов на нижней губе. Еще некоторое время назад он слыл одним из лучших харьковских оружейников стрелкового цеха, но… Всем, что у него было, начиная от репутации и заканчивая мастерской и оборудованием, Тоха пожертвовал ради клочка бумаги, лежавшего сейчас во внутреннем кармане потертой кожаной куртки. Даже не бумаги, а ткани, на которой от руки была нарисована карта. И эти едва различимые, уже почти выцветшие линии, по мнению оружейника, стоили очень, очень многого. Чтобы карта попала к нему в руки, уже погибли два человека, и неизвестно, сколько еще крови прольется, прежде чем он доберется до цели. Цели, отмеченной на карте едва заметным крестиком.