Джеймс Дашнер - БЕГУЩИЙ В ЛАБИРИНТЕ

— Похоже, от тебя просто некуда деться, — сказал Томас, но на самом деле он очень нуждался в друге, и Чак вполне подходил для этой роли.

Чак сложил на груди руки, вид у него при этом был весьма довольный.

— Ну вот и хорошо, Чайник. В таком месте, как наш Приют, каждому нужен товарищ.

Томас шутливо ухватил Чака за воротник.

— Ну хорошо, товарищ, тогда зови меня по имени — Томас. Не то брошу тебя в яму, когда Ящик уедет. — Это натолкнуло его на одну мысль, и он отпустил Чака. — Постой-ка, а вы не пробовали...

— Ага, пробовали, — оборвал его Чак, даже не дав закончить фразу.

— Что «пробовали»?

— Пытались спуститься в Ящик после того, как доставали оттуда посылку, — пояснил Чак. — Ничего не вышло. Он просто стоял на месте и никуда не двигался. Пока из него не убирались.

Томас вспомнил, что Алби это ему уже говорил.

— Да, я знаю. Но вы пробовали...

— Пробовали.

Томас с трудом подавил стон — эта игра начала ему надоедать.

— Тьфу ты, как с тобой трудно разговаривать! Пробовали-пробовали... Что пробовали-то?

— Спуститься в шахту, когда Ящика там не было. Не-а, не получается. Двери открываются, всё нормально, но под ними — пустота и темень. Ну совсем ничего. Никаких тебе тросов, nada[4]. Голый номер.

Да разве такое возможно?

— А...

— И это тоже пробовали.

Томас уже и стонать устал.

— О-кей, что? Что вы пробовали?

— Бросали всякую дрянь в шахту. Удара о дно так и не услышали. Яма просто бездонная.

Томас немного помолчал перед новым вопросом: не хотелось, чтобы его сходу обрывали.

— Ты что, экстрасенс, мысли читаешь? — Он постарался вложить как можно больше сарказма в свои слова.

— Да нет, просто я очень умный, — пренебрежительно отмахнулся Чак.

— Чак, не надо от меня отмахиваться, — сказал Томас, улыбаясь. Чак действительно чуть-чуть раздражал его, но было в мальчике что-то такое, отчего всё вокруг как-то светлело и уже не казалось таким мрачным. Томас набрал побольше воздуха в грудь и оглянулся на толпу, окружающую вход в шахту. — М-да, ну и сколько времени это занимает? Ну, чтобы посылка дошла сюда?

— Обычно приходит через полтора часа после сирены.

Томас на секунду задумался. Должно же быть что-то, чего они не пробовали!

— Ты точно знаешь насчёт шахты? А вы никогда... — он подождал, думая, что сейчас его снова оборвут, но не дождался и продолжил: — Никогда не пробовали сами сделать трос?

— А как же. Сплели из плюща. Длиннющий. Этот маленький эксперимент... ну, так скажем, завершился не совсем удачно.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Томас и подумал: «Интересно, что последовало на этот раз».

— Я при этом сам не был, но слышал, что пацан, который вызвался на это дело, не успел спуститься на десять футов, как что-то просвистело в воздухе и вж-жик! — разделило его ровненько на две половинки.

— Что? — расхохотался Томас. — Думаешь, я поверю этой сказке?

— Ах так, умник? Так я тебе скажу, что видел косточки этого бедняги. Разрезан точнёхонько пополам, словно масло ножичком. Останки хранятся в гробу, чтобы остальным была наука.

Томас ожидал, что Чак вот-вот рассмеётся или хотя бы заулыбается, ведь не может же он говорить это всерьёз. Слыханное ли дело, чтобы кого-то неизвестно что разрезало на две половины? Но Чак и не думал смеяться.

— А ты не шутишь?

Чак лишь бросил на него пристальный взгляд.

— Я не врун, Ча... Томас. Ладно, пошли взглянем, кого там принесло. Надо же, кто б мог подумать, что тебе выпадет быть Чайником только один день. Вечно всяким остолопам везёт...

Пока они шли, Томас успел задать единственный вопрос, остававшийся невыясненным:

— А почему ты так уверен, что там «кто-то», а не припасы какие-нибудь?

— Потому что когда приходят припасы, тревога не звучит, — просто ответил Чак. — Они появляются каждую неделю в один и тот же день, в один и тот же час. Ты только глянь! — Чак затормозил и кивнул в сторону толпы. Из неё, зло прищурившись, на мальчиков уставился Гэлли.

— Вот чёрт, — сказал Чак. — Мужик, ты ему не нравишься.

— Ага, — буркнул Томас. — Я как-то и сам уже догадался. — Он отвечал Гэлли «любовью на любовь».

Чак ткнул Томаса локтем в бок, и ребята продолжили свой путь. Подойдя к толпе, они примолкли и стали ждать. Разговаривать Томасу — после того как он оказался рядом с Гэлли — резко расхотелось.

А вот у Чака охота не пропала.

— Почему бы тебе не спросить его напрямик, что он к тебе имеет? — спросил он, стараясь придать своему голосу бравады.

Томасу хотелось бы думать, что он не робкого десятка, и, тем не менее, мысль о прямом столкновении с Гэлли показалась ему идеей хуже некуда.

— Ну, во-первых, у него здесь союзников куда больше, чем у меня. Не тот человек, с которым можно было бы погрызться на равных.

— Да, но он гораздо тупее тебя. К тому же, ты, держу пари, шустрее. Ты бы мог взять его и всех его приятелей одной левой.

Паренёк, стоявший прямо перед ними, с недовольным видом оглянулся через плечо.

«Не иначе как дружок Гэлли», — подумал Томас а вслух шикнул на Чака: — Заткнись, а?

За спиной у них послышался стук закрывшейся двери. Томас, оглянувшись, увидел спешащих к ним от Берлоги Алби и Ньюта. Выглядели оба крайне измотанными.

При виде их мысли Томаса вернулись к Бену, к тому, как он страшно ворочался и содрогался на кровати там, на верхнем этаже Берлоги.

— Чак, дружище, расскажи, что это за штука такая — Превращение? Что эти парни делали там, с беднягой Беном?

Чак только плечами пожал.

— Да я толком не знаю. Говорят, гриверы делают с тобой что-то такое... ну, твоё тело после этого как будто выворачивает наизнанку. А когда всё позади, ты... становишься другим.

Наконец-то Томасу удалось получить более-менее полный ответ.

— Другим? Что значит «другим»? А гриверы тут причём? Гэлли говорил что-то такое... «гривер ужалил»... Это оно?

— Тсс! — Чак приложил палец к губам.

Томас чуть не взвыл от досады, но сдержался. Он решил, что обязательно припрёт Чака к стенке, но только попозже.

Алби и Ньют подбежали к толпе, протолкались в первые ряды и остановились прямо над дверьми Ящика. В наступившей тишине явственно стал слышен лязг и скрежет поднимающегося лифта, напомнив Томасу его собственное малоприятное путешествие всего лишь сутки назад. Его охватила горечь, при воспоминании о тех кошмарных минутах: как он очнулся в темноте с единственным воспоминанием — о своём имени. Ему было жаль того, кто сейчас переживал то же самое, кто бы ни был этот их новый товарищ по несчастью.