Михаил Белозёров - Атомный век

— Товарищ старший лейтенант!.. Товарищ старший лейтенант!.. — Ефрем Бур орал прямо в ухо, как оглашенный.

— Чего тебе? — Берзалов наклонился, чтобы лучше слышать.

Бур, который нежно, как на девушке, висел на своём огнемёте, выглядел несчастным.

— А долго лететь?..

— Час.

Ефрем Бур со страдальческим видом сообщил:

— Кажется… кажется меня, укачивает… ой! — он схватился за горло, словно пытался задушить сам себя, и закатил глаза.

— Ты что, пообедал?..

— Ага… — кивнул Бур, зеленея на глазах, как арбуз, и дыша так, словно для него кончался воздух.

Берзалов сделал движение, чтобы избежать близкого соседства, но бежать в тесной кабине, заваленной оружием и амуницией, в которой, кроме его и Ефрема Бура, сидели ещё пять человек, было элементарно некуда.

— Кто?! Кто разрешил кормить новичка?!

Ефрем Бур сообразил, что опростоволосился, что над ним зло пошутили, придумали тихую, но верную каверзу.

— Архипов! — крикнул Берзалов так, что на мгновение вой двигателей стал тише.

Высокий, жилистый сержант с большим лицом, сидящий третьим в противоположном ряду, живо открыл глаза. Должно быть, он по привычке спал. Ан, нет, оказалось, слушает музыку.

— Я не сплю, товарищ старший лейтенант, я всё вижу. — Иван Архипов, вытащил из уха наушник и приподнялся, волком глянув на Бура.

— Разберись, и чтобы впредь этого не наблюдалось!

— Есть разобраться!

Иван Архипов был чуть моложе Берзалова, и его очень уважали. Вместо того чтобы коршуном налететь на несчастного Бура и помочь ему, он локтём ударил сидевшего рядом Илью Кумарина:

— Ты попался, боец!

— А что я?! Я его не трогал! — Кумарин, у которого лицо и так было не шибко интеллигентным, притворился полным идиотом: раздул ноздри и возмущенно открыл было рот, блеснув железной фиксой. Даже сержантский чуб, который он носил не по званию, и тот выражал абсолютный нигилизм.

— Врёшь, сука, — Архипов посмотрел, как удав на кролика, — я думаю, куда вы пропали? А вы нарядились на кухню! Сам, поди, не ел?!

— Что я, дурак, что ли? — самодовольно ухмыльнулся Кумарин, — перед операцией‑то. Ха! Я учёный. Меня однажды точно так же наказали, так я…

Должно быть, он решил, что шутка достойна тайного одобрения со стороны товарищей и что если бы не товарищ старший лейтенант, то всё обошлось бы радостным зубоскальством и подзатыльниками для Бура, которому до настоящего десантника ещё расти и расти.

— Будешь у меня станок от АГС таскать! — не дослушал его разглагольствования Архипов. — Сержант Чванов!

— Я! — отозвался боец, который сидел вместе с Сундуковым ближе всех к кабине пилотов, и шлем у него была величиной с казан, потому что сам Чванов был здоровым, как медведь, и даже такой же косолапый.

— Кумарин будет у тебя вторым номером. Отдашь ему свою цацку! — приказал Архипов.

— Есть отдать! — добродушно отозвался Чванов. — На это мы всегда готовы. — Его глубокосидящие глазки засияли радостью.

— Что, обломилась спинушка? — ехидно спросил сержант Рябцев, которого все называли Колюшкой за способность дружить со всеми и одновременно исполнять роль бескомпромиссного спорщика. Спорить он начинал с заявления «Не верю!» Спорил буквально по любому поводу и на всё, что возможно — даже на священные обед или ужин, и как ни странно, выигрывал чаще, чем проигрывал, поэтому на него поглядывали с удивлением и дико уважали за ухарство, полагая, что он не боится никого — даже старшего лейтенанта Берзалова, который при случае мог здорово навалять.

— Товарищ старший сержант, кто ж знал, что он такой жадный, — окая по — волжски, запротестовал Кумарин, — я ему говорю: «Хочешь пожрать перед смертью?» Кумарин на всякий случай простодушно улыбнулся, чтобы его тут же на месте простили и не делали вторым номером у сержанта Чванова: «Ну не дурак ли?», но было поздно — отныне Игорь Сундуков занял его место разведчика. Хорошо хоть, Кумарин не заржал с горя, потому что подобной шутки со старшим сержантом Архиповым никто себе не позволял, иначе можно было нарваться на крупные неприятности. В этом плане Берзалов был спокоен за отделение.

— Дурак ты, Илья! — заключил Архипов. — Он сейчас всё здесь облюёт, и ты же сам будешь свой рюкзак от блевотины отмывать.

Кумарин сделал вид, что об этом не подумал. Кто ж думает о подобных мелочах? Главное, весело провести время, чтобы потом было что вспоминать. Да и зло посмеяться над недотёпой — это святое дело, на этом держится вся армия.

— Не наблюёт! — заверил он Архипова и, совершенно не стесняясь Берзалова, показал Буру кулак.

При слове блевотина Ефрем Бур зажал себе рот обеими руками. Лицо у него сделалось страшно изумлённым. Глаза полезли из орбит, а сквозь пальцы брызнула эта самая блевотина. Берзалов невольно дёрнулся, но всего лишь успел отвоевать пять сантиметров пространства, уперевшись левым бедром в ящики с патронами и консервами.

Архипов возмущенно заорал:

— Скотина, урод!!!

Ефрем Бур сделал единственное, что было в его силах — он принялся заглатывать то, что с такой охотой исторгнул из желудка.

Архипов сунул ему пакет:

— На!!! — и бросил взгляд на Берзалова, проверяя его реакцию.

Берзалову было всё равно, как он управится с ситуацией, лишь бы в следующий раз не повторилось.

Ефрем Бур ткнулся физиономию в пакет и долго мучился над ним, благо, что за шумом и тряской слышно не было ничего. Потом поднял лицо. Изо рта у него текло, в глазах застыло страдание, однако цвет его лица из зелёного стал розовым, глаза, правда, налились кровью, ну и пахло, конечно, соответствующе — кислятиной. А я тебя предупреждал, хотел сказать Берзалов, что здесь не детский сад, но промолчал. Впрочем, если Спас намекал на Ефрема Бура, то он не впечатлил Берзалова. Нет, думал он с тягостным предчувствием, это не повод. Что‑то ещё должно произойти. А что, бог его знает.

В Ефремове их уже ждали. На краю летного поля, под деревьями темнели два бронетранспортёра БТР-90. Командование расщедрилось. Майор Дружинин из связи был старшим. Он вышел из бронемашины «волк», в котором сидел, самодовольный, как повар в столовке, и поздоровался.

— Чего на ночь‑то глядя?.. — кивнул на хмурое небо.

Берзалов неопределенно пожал плечами, выражая тем самым мысль, что, будь его воля, он бы двинулся в путь, как положено, на рассвете, с первыми лучами солнца, а лучше — в сумерках, и не пёрся бы, бестолково выпучив глаза в темноту, но начальство перестраховалось, ничего не попишешь, ему виднее, на то оно и начальство, хотя в глубине души был согласен: береженого бог бережёт, обжёгшись на молоке, дуешь на воду.