Евгений Прошкин - Смертники

— Я?…

— Ну не я же, — резонно ответил Столяров.

— Страшновато, — признался Олег.

— Я бы ни за какие деньги не рискнул. Но ты-то уже делал это.

— Только с твоих слов.

— В общем, решай сам, уговаривать не буду.

Олег подумал ещё минуту и, зачем-то глубоко вдохнув, осторожно надел «венец» на голову.

Кольцо оказалось вполне подходящего размера — это было последней мыслью Олега Гарина перед тем, как ему в затылок врезалась стальная кувалда.

Пытка никогда не заканчивается.

Эта начинается ещё до входа в комнату, в маленьком предбаннике, где тебе приказывают раздеться до трусов. Приказывают убедительно, в три голоса. Охранников здесь всегда трое. Тебе не одолеть и одного, но их всё равно трое — кто знает, на что способна доведённая до отчаяния жертва? Ты знаешь. Уже ни на что. Ты доведён до отчаянья, но сил для последнего рывка уже нет. Или ещё нет. Поэтому ты стягиваешь непослушными пальцами ненавистную робу, затем спускаешь штаны, напоминающие больничные кальсоны, и остаёшься один, голый и безоружный, против трёх одетых и вооруженных охранников в помещении, слишком тесном для четверых.

В конце один из охранников обязательно спрашивает, делая простое лицо:

— А то, может, расскажешь?

И улыбается глуповатой улыбкой, чуть ли не подмигивает, мол, все же всё понимают, зачем упорствовать? А когда ты устало закрываешь глаза, он кривится в ухмылке.

— Ну, как хочешь… Тогда пошёл!

И тебя вбивают в дверной проём, как мяч в ворота.

Ты падаешь. Знаешь, что единственная возможность выйти из этой комнаты с минимальными потерями — это перетерпеть первую вспышку паники и боли и устоять на ногах. И всё равно падаешь — на бок или лицом вперёд, инстинктивно выставив ладони. Слишком силён шок. Слишком много в тебе, оказывается, ещё осталось нервных окончаний.

Ты кричишь. Отдёргиваешь руки и кричишь от новой боли. Силишься встать, снова падаешь и всё время кричишь. Долго, пока не сорвёшь горло.

Дверь за тобой захлопывается. Должно быть, твои крики раздражают чувствительные уши охранников.

Ладони и колени страдают сильней всего. Ты привык, падая, выставлять руки вперёд и немного сгибать ноги, в этом всё дело. Многолетняя привычка работает против тебя. А ещё — сила тяжести.

Пол и стены комнаты утыканы гвоздями. Без шляпок, только торчащие наружу острия. Гвозди мелкие, как сапожные или обойные. Их длины недостаточно, чтобы пробить ладонь насквозь. Христа на таких не распять, разве что маленького христосика. А ещё они очень острые.

Гвозди торчат ровными рядами, расстояние между соседними — сантиметра три. В принципе достаточно, чтобы просунуть между ними палец и не уколоться. И ты пытаешься сделать стойку на пальцах рук и ног. Тебе это не удавалось ни разу, но ты пробуешь снова и снова, похожий на тех зомби, которых когда-то заставлял приседать и отжиматься, чтобы проверить свою силу. Сейчас сил нет, конечности ходят ходуном, какое там на пальцах, тебе бы на ногах устоять. Ты оступаешься, напарываешься на новые гвозди, падаешь… Потому что всё аукается, повелитель зомби. Венец, мать твою, творения. Теперь ты сам как зомби, и кто-то повелевает тобой.

Ничего. Им это тоже аукнется.

Ты словно по наитию поднимаешь голову. Как раз вовремя, чтобы увидеть своего кукловода. Случайно или умышленно в соседней комнате включается свет. Всего на пару секунд, но тебе их хватает, чтобы разглядеть сквозь стекло белую марлевую повязку и зелёную шапочку хирурга.

Палач. Он всегда рядом. И он не успокоится, пока не выпьет всю твою кровь. По капле — из проколотых ладоней, локтей, коленей, лодыжек и ступней, из пробитой гвоздями щеки.

Пусть назавтра ты не найдёшь на теле ни одной раны, кроме крошечного прокола на предплечье, сейчас тебе слишком больно, чтобы думать об этом. Сильнее боли только ненависть.

Свет гаснет, и затемнённое стекло снова становится огромным, в полстены, зеркалом. Но ты всё равно чувствуешь, как за твоей агонией наблюдают глаза Палача. И под их спокойным внимательным взглядом ты вдруг замираешь. Вместо судорожных подскоков на месте медленно ложишься на бок. Потом на спину. И остаёшься в таком положении.

Гвозди впиваются в тело. Они вбиты недостаточно часто, чтобы лежать на них с комфортом, как какой-нибудь накурившийся опиума индийский факир. Но ты лежишь, потому что та боль, которая уже есть, ничем не хуже той, которая может быть. И повторяешь точно мантру:

Ты лежишь долго. До тех пор, пока за тобой не приходят охранники в необычной, похожей на снегоступы обуви. Старший охранник, тот, что изображал простачка, больше не улыбается. Потому что видит твоё лицо и слышит твои слова.

— Аукнется. Всем аукнется.

И только когда тебя подхватывают с трёх сторон, двое под мышки, один за ноги, ты позволяешь себе потерять сознание…

Первые две мысли Олега, когда он пришёл в себя, были совсем нецензурными. Третья звучала примерно так: «Какого хрена!»

— Эй! Ты чего? — вскрикнул Гарин.

Невозможно сосчитать, в скольких кинобоевиках обыгрывалась сцена, когда герой, проснувшись или очнувшись от обморока, первым делом видит направленное ему в лицо ружейное, пистолетное или автоматное дуло. Ситуация, в которой оказался Гарин, была из того же разряда, но вместе с тем качественно иная. Ему в лицо смотрело не дуло, а торец автоматного приклада, так что Олег, не напрягая зрения, мог разглядеть все царапины на стальной накладке. По ту сторону автомата маячила озабоченная физиономия Столярова.

— Кто ты? — строго спросил он.

— В каком смысле?

— Кто ты? — не меняя интонации, повторил Михаил.

— Совсем свихнулся? Я — это я!

Видимо, этот малоинформативный ответ Столярова удовлетворил. Резким движением он отставил автомат и протянул Олегу руку.

— Давай.

Тот с опаской взялся за протянутую ладонь, медленно сел и спросил:

— Ты чего хотел-то?

— Уже не важно, — обронил Михаил. — Встать можешь?

Гарин осторожно подвигал головой, пригладил рукой волосы и только теперь заметил, что на нём больше нет «венца».

— Встану. Но не сразу, — признался он. — Голова немного кружится. Я не кричал?

— Нет. По мне, так ты просто спал. Только мимика была чересчур выразительной для спящего. А что ты помнишь?

— Ничего, — сказал Олег, но тут же поправился: — Пытки. Было что-то про пытки.

— Ясно… — По лицу Столярова, как обычно, невозможно было понять, что именно ему ясно. — Что-то ещё?