Константин Соловьёв - "Господин мертвец"

- Мы были там, - ответил лейтенант, во взгляде которого отчетливо виднелись тлеющие огоньки ненависти, - Но тогда у меня было четыре взвода. И, будьте уверены, ни один не оставил своего места до моего свистка. Вчерашнее бегство стоило мне половины людей. За каждого из них лягушатники заплатили хорошую цену своими головами!

- Охотно верю. Но дело в том, что завтрашняя операция потребует от ваших людей немного более, чем то, что способен выдержать человек. Вы можете потерять тех, кто остался.

Лейтенант Крамер не относился к числу людей, которых легко запугать. Даже тоттмейстеру.

- Нам приходилось ходить на пулеметы, - отозвался он, - Не впервой.

- Мы навлечем на свои головы настоящий шквал свинца. И те, кто доберется до траншей, окажутся лишь во втором круге ада.

- Неважно. Это наша работа, и я не собираюсь сидеть и смотреть, как ее выполняют мертвецы. Как будто живые не могут самостоятельно защитить себя.

- Это опасное дело, лейтенант, - неохотно сказал оберст, - Подумайте хорошенько. Мне бы не хотелось потерять последних опытных солдат полка в самоубийственной атаке на пулеметы.

- Какой бы опасной и неприятной не была бы работа, мы ее выполним, - решительно сказал лейтенант, - Мы солдаты и выполняем свой долг перед кайзером и Германией. Эти гниющие мертвецы, быть может, на что-то и способны, но доверять им победу безрассудно. Они лишь пушечное мясо, и не далеко не первой свежести. Настоящая победа невозможна без человека. Без нас.

Смелый, подумал Дирк, изучая открытое лицо лейтенанта и его горящие глаза. Смелый и безрассудный. Был бы даже симпатичен, если бы не эта смешная заносчивость. Штурмовые отряды, элита, гвардия… Сколько таких мальчишек полегло между Берлином и Парижем, с развороченными животами и размозженными черепами? Наверно, многие из них тоже думали, что судьба отрядила их выполнять свою работу, и не доверили бы эту честь мертвецам в серой форме. Этот человек и в самом деле хотел броситься на французские пулеметы, и испытывал почти детскую обиду от того, что может лишиться этой возможности. Наверно, в каждом человеке живет самоубийца, и иногда перехватывает поводья. Чтобы быть командиром штурмового отряда, определенно надо являться самоубийцей.

- Хорошо, лейтенант, - сказал оберст, - Ваш отряд тоже будет участвовать в бою. Начинайте приготовления.

- Спасибо, господин оберст, - лейтенант Крамер коротко кивнул, приняв победу как должное, - Обещаю вам, что мы не подведем ваших ожиданий.

- Но можете подвести ожидания ваших матерей, - недовольно пробормотал тоттмейстер Бергер, - Ваша выходка задаст работы кайзеровским почтальонам… Ладно, я не буду спорить с мнением господина оберста, это его люди, и его приказ. На подготовку у нас мало времени, едва ли семь часов. Рассвет весной ранний. Давайте рассмотрим диспозицию, и я очерчу схему наступления.

- Кажется, вы не очень-то доверяете обычным людям? – усмехнулся оберст, разворачивая хрустящую карту.

- Так точно, господин оберст, - темные глаза тоттмейстера мигнули, - Мертвецов я понимаю гораздо лучше.

В расположение своего взвода Дирк вернулся лишь через два часа. Сумерки давно успели стать ночью, глухой и беззвездной, как часто бывает во Фландрии весной. Дирк пожалел о том, что не успел при свете дня детально изучить рельеф между немецкими и французскими траншеями. Возможно, через несколько часов какая-то кочка или воронка может спасти ему жизнь. С невеселой усмешкой, невидимой в темноте, он подумал о том, что это вполне по-человечески – только смерть учит осмотрительности.

Отыскать дорогу было еще сложнее, чем днем, по приказу тоттмейстера во всех взводах были приняты меры затемнения, чтобы не выдать французским наблюдателям с их мощными подзорными трубами и перископами увеличившуюся численность полка.

- Завтра здесь будет жарко… - рассеянно сказал Дирк вслух.

- Так точно, господин унтер, - с готовностью согласился ефрейтор Клейн, держащийся немного позади, - Мы зададим пуалю такую трепку, что они сами позеленеют, как лягушки!

В темноте бледное лицо командира второго отделения улыбалось. И эта улыбка не была напускной. Клейн предвкушал завтрашний день, ждал его, и был немного возбужден, как обычно бывало перед боем.

«Клейн просто любит свою работу, - подумал Дирк, - Как любит ее любой специалист своего дела. Это естественно».

Он попытался прислушаться к собственным ощущениям. Явственнее всего ощущалось беспокойство. Оно лежало в его груди как тяжелая бухта колючей проволоки, покалывая тупыми шипами. Беспокойство было понятным, привычным. Он беспокоился о том, сможет ли выполнить поставленную мейстером задачу, и о том, скольких мертвецов из своего взвода потеряет завтра. Как хорошо не была бы распланирована операция, за кем-то завтра Госпожа придет во второй раз. Может, за кем-то из тех, кто сейчас идет за его спиной. Может, за Клейном. Может, за ним самим.

Но кроме беспокойства было что-то еще. Что-то теребящее, приятно ноющее, тоже знакомое. Предвкушение боя. Совершенно нет смысла лгать себе самому. Он успел заскучать по привычному весу брони, по гладкому полированному металлу, такому же холодному, как и кожа под ним. По шероховатой рукояти боевой палицы и тому, как она оттягивает руку при ударе. По треску чужих костей, который подсказывает, что ты все сделал правильно, а главное – быстрее и лучше, чем тот, кто хотел тебя убить. Даже по особенному воздуху, который витает над полем боя, полному сгоревшего пороха, острому, как изысканный соус, и пьянящему, как старое вино.

Глупо отпираться, он ждал этого боя с нетерпением, не меньше чем Клейн, и не меньше, чем бойцы из его взвода. Он, Дирк Корф, создан для боя, и отрицать это бесполезно, как утверждать, что топор создан не для рубки, а пуля не для выстрела. Он ждал момента, когда встретит неприятеля лицом к лицу, чтобы увидеть в этом лице страх и запоздалое раскаянье. Перед тем как обрушить на него палицу и стереть с него всякое выражение.

«А ведь среди «Веселых Висельников» у меня репутация одного из самых выдержанных и дисциплинированных офицеров, - отстраненно подумал Дирк, - Но если даже я с нетерпением жду боя и того момента, когда смогу забрать чью-то жизнь, что же испытывают простые солдаты?»

Из кустов скользнула чья-то тень. Она двигалась так быстро, что даже обостренные инстинкты Дирка не успели среагировать. Он успел положить руку на рукоять пистолета, но и только. В следующую секунду тень оказалась перед его лицом, и он ощутил прикосновение холодного металла к горлу. Позади него раздался предупреждающий окрик и лязг затворов. Лицо нападающего, прикрытое плотной тканью капюшона, показалось Дирку знакомым. В нем чего-то не доставало. Знакомым оказался и узкий стилетообразный нож, чье вороненое лезвие было едва видно. Сейчас оно упиралось Дирку в яремную вену.