Мария Симонова - Привычка жить

Почувствовав дно, подхватил обвисший трофейчик под мышки и потащил к чуть заметному проходу, старясь не коснуться ядовитых, насыщенных испарениями колючих ветвей. Локтей через семьдесят они выбрались сквозь узкую щель в стене хвощей на свободное место. Обширный ивовый куст приветливо зашелестел листвой от нечаянного прикосновения, и Кром обрадовался — раз здесь растет ива, значит, отравленная полоса позади, можно передохнуть. Он опустил Гордую на чахлую траву, присел и сам, уронив налившиеся усталостью руки. И тут же ночная прохлада запустила свои цепкие ледянистые пальчики, судорожно выбирая из складок мокрой одежды остатки тепла. Пришлось вставать. Над водой курился густой желтоватый туман, с берега похожий на топленое молоко. В бочажок тянулся тонкий язык, легкий сквознячок трепал его, заставляя извиваться, как щупальце болотного кракена, шарящее в поисках добычи.

Кром принялся стаскивать с себя снаряжение и одежду — так можно было скорее согреться. Был и другой способ… Он глянул на Гордую, которая лежала на боку, бессильно откинув руку чуть в сторону, и решил, что этот способ можно пока отложить. Ну, ясно, надышалась с непривычки. Мрак и тьма, какая морока с этими высокородными: чуть что, сразу в обморок. Гляди-ка — не гребла, по веревке не ползла, никого не убила, а валяется в отрубе, словно троекратно проделала всё перечисленное.

Шерифу Враньешу не спалось — разрываясь между дурными предчувствиями и приказом его высочества герцога Имранского, он мерил длинными шагами свои покои. От стены до стены, туда и обратно — тесноватые, стоит заметить, для его коренастой фигуры. Шериф был опытным солдатом и понимал, что арест кугуара не пройдет гладко без согласия ВСЕХ кугуаров герцога и уж обязательно при одобрении их наставника, этого жуткого старика, похожего на мумию древней рептилии, что украшала собой кабинет герцога Трабана. Вот только глаза у старика не красные, а черные и пронзительные, словно две дырочки в первозданную тьму. В отличие от мумии вполне реальный Бенджам оф Марин ничего украсить собой не мог, напротив — он отравлял жизнь шерифу одним фактом своего пребывания во вверенном замке еще почище, чем вонь Нестыни, всем давно привычная из-за своего постоянного присутствия.

Враньеш опасался дядьки Бенджама. Тьфу, мрак, всякое болтают о наставнике герцогской гвардии — кровавый и безжалостный убийца, отмеченный, говорят, Печатью Лорда, да не будет помянут он в этот предрассветный час. Враки, наверное. Но всё же есть что-то жуткое в его манере замирать в полной неподвижности, вроде как даже и не дыша.

Одобрения от наставника ждать, похоже, не приходится. Ишь, как он вскинулся, когда герцог приказал арестовать этого южанина! Видишь ли, привилегии кугуаров вспомнил, личный герцогский суд, то да се. Ничего, будет тебе утром суд, будет и дыба. Авось скормят… Нет, не стоит вновь поминать Темного даже в мыслях.

Шериф воровато оглянулся, по всем правилам оплевал Гамбар через плечо. Налил вина — показалось кислым. Жеванул белую кору — горько. Пару раз пыхнул трубкой и отложил. Смутно. Ох, и смутно всё, мраком твою тьму. Его одолевали нехорошие предчувствия. В сущности, Враньеш отлично понимал, что дело тут не в кугуарах — они действительно отличные воины. И даже не в старом Бенджаме и его черных, чернее самой тьмы, глазах и Лордовой Печати. И уж тем более не в жгучей ненависти ко всем южанам, немало крови попортившим Враньешу за три года службы на южной границе Имрана.

Все дело в них — ПРИВИЛЕГИЯХ!!!

Он, Враньеш, тянувший лямку с самых низов, от простого рядового линейной части и дотянувший ее до шерифа и замкового начальника, отчаянно завидовал этому отребью: набирают невесть кого, явных разбойников, а нянчатся с ними, как с дитятями королевских кровей, обучаа-а-ют…

Вот! Шериф, тертый ветеран десятка кампаний, завидовал их умению!

И ни при чем здесь мраков племянник его высочества — поделом ему. В глубине души шериф даже был рад увечью развращенного сосунка, хотя сам бы никогда не решился поднять на него оружие, спаси Саттар!..

Поняв, что душевная смута не даст ему дождаться утра, шериф кликнул вестового и приказал поднять четырех своих лучших людей — он решил хотя бы пройтись по замку, проверить посты. То, что эту ночь службу несли именно кугуары, придавало неспокойствию оттенок неуверенности — а ну как сговорятся они до утра да и спрячут этого Кромвела. Приказ герцога, отданный ему — ЕМУ, Враньешу — окажется под угрозой срыва. И это просто выводило шерифа из себя.

На лестнице загремели сапоги, шериф подхватил портупею с мечом и двуствольным пневматическим самострелом, надвинул на глаза кожаный шлем и вышел из покоев. При виде начальника заспанные солдаты подтянулись.

Враньеш окинул их строгим оком, особенно продувную бестию Лукара, за острый язык прозванного Хлыстом. Посверлил для порядка тяжелым взглядом, но смягчился, заметив, что Лукар прихватил не только табельное оружие, но и неуставную рогатину с багром, которой владел виртуозно. Знает службу, Саттаром его по башке.

— Так. Проверяем посты. Эти, мрак их, «элитные» наверняка опять какую-нибудь поганку заворачивают, вместо того чтобы службу тащить, как положено. Смотреть в оба глаза, чтоб не вышло, как в прошлый раз.

Это он сказал тоже для порядка — все четверо были тертыми, а об этом прошлом разе никто в казармах и заикаться не рисковал, но кугуары действительно сильно перегнули тогда палку, отрабатывая ночной захват языка, переглушили полвзвода и поснимали всех часовых на стенах, хорошо не до смерти.

На лестнице они встретили Берегена, тащившего свой жирный зад на молельную площадку, и привычно опустили глаза, чтоб, не приведи тьма, не коснуться высокого служителя Мрака взглядом. Ходило поверье, что от этого волосы выпадают и вообще по мужской части проблемы случаются. Спустившись до самого выхода, все пятеро, не сговариваясь, трижды оплевали Гамбар и вышли во двор.

Пека раздвинул створки потаенного фонаря, и узкий луч обежал двор. Это было лишним — обе луны стояли в зените, и во дворе можно было читать, если бы хоть один из солдат был обучен грамоте. По камням зацокали когти встревоженной дополнительным освещением Мамули, и солдаты замерли по стойке смирно, как если бы навстречу шел сам Смерть-герцог — перед ним-то по уставу положено, а ежели эта не признает, то живо сократит срок жизни до минуты в страшных мучениях. Но чудовищная псина осталась равнодушной к почестям, она просто сменила место лежки, перебравшись от колодца под стену конюшни. Всхрапнули было кони, но, давно привычные к резковатому запаху Мамулиного яда, быстро успокоились. В замке опять установилась тишина.