Ярослав Коваль - Боец Демона-Императора

— А что для тебя нормальность? Каквсешность? Но достоинство человека отнюдь не в умении сбиваться в стадо. Иначе б мы по сей день траву щипали и больше ничем себя не обременяли.

— Странные ты вещи говоришь. Как любой чужак, — расстроенно ответил Аршум. — Ты меч берешь?

— Беру.

Мы немного размялись с тренировочным оружием, аккуратно взялись врукопашную.

— Если, по-твоему, можно не любить гладиаторские бои, — пропыхтел мой напарник, — то как же ты вообще собираешься дальше сражаться, с такими-то мыслями? Рисковать жизнью, считая, что кому-то это на фиг не интересно?

— Если ткач знает, что не все носят шелка, бросит ли он ткать шелковые ткани?

— А ну молчать! — рявкнул нам Хунайд. — Если продолжишь в прежней манере, Серт, следующий бой станет для тебя последним!

— Оптимист…

— Это называется реалист!

— Не дождетесь!

— А покажи!

— На «слабо» берешь? — Я выпрямился, затягивая на запястье ремешки «когтей». — Изволь.

— Так-так, наглец-хитрец! Я из тебя повытрясу эту дурь на радость всем, — алчно провозгласил помощник мастера, вытаскивая из ножен меч.

Действительно, террасы по стенам тренировочных залов вмиг обросли публикой.

Он взял меч наизготовку. Я ловил его взгляд — спокойный и даже рассеянный. Можно предположить, что Хунайд как боец стоит на голову выше меня и непринужденно составит конкуренцию той же Оэфии Паль. Правда, в отличие от нее, над которой я сумел одержать верх, он в курсе всех неожиданностей, которые я могу предложить его вниманию, и не склонен меня жалеть.

Крученую сложную в своей траектории атаку мечом я не пропустил лишь потому, что именно этот прием только накануне осваивал с Аршумом. Поймал клинок в «когти», дал соскользнуть вниз и в порыве раздражения и смелости адекватно ответил, прицелившись строго в пах.

Меня словно стальным ветром сковало и толкнуло, развернув в броске, который я сумел перевести в прыжок.

— Проводи такое лишь с противником, в слабости которого уверен, — едва слышно подсказал мне Хунайд.

Он уже не выглядел разозленным — скорее оживленным, азартным.

В дальнейшем поединок наш напоминал обмен самыми заковыристыми ударами, ни одного простого выпада — обязательно тонкий выпендреж. Я как-то сразу поддался инерции событий, хотя подобное поведение для бойца было в корне ошибочным, чужим правилам нельзя подчиняться, следовало навязывать свои. Но, как бы там ни было, я не пытался показывать простые и очевидные приемы — всерьез опасался, что за них меня «обласкают» столь же банальным и унизительным, вроде пинка под зад.

С полчаса мы с Хунайдом выкобенивались кто во что горазд, и если положение и умение давали ему значительное преимущество, он, как правило, малозаметно и совсем слегка уступал мне. Собственно, в иной ситуации поединок закончился бы очень быстро. Правда, я не сразу осознал его тактику и сперва пребывал в уверенности, что мне просто везет раз за разом.

Но очень скоро даже моего оптимизма оказалось недостаточно — я сообразил, что к чему, и немного успокоился. Хорошо уже то, что у Хунайда не настолько отвратительное настроение, чтоб он начал в буквальном смысле избавляться от своих подопечных.

Только вот сдаваться было преждевременно — если помощник мастера сочтет, что я «окончательно обнаглел», может и прикончить, вполне. Местные нравы принимают это как норму, особенно если речь идет о чужаке вроде меня.

А потом помощник мастера торопливо и уже без церемоний отшвырнул меня к стенке (я аккуратно приземлился и вскочил, готовясь отвечать ударом на удар), повернулся ко входу в тренировочный зал. Там стоял мужчина, сперва показавшийся мне лишь смутно знакомым. Но «смутно» мигом переросло в «отчетливо». Да уж, не узнать это малоподвижное лицо и сильный взгляд было трудно. С другой стороны — что здесь может делать император? Он раньше ни разу не появлялся в тренировочных залах. Однако гладиаторы из местных уроженцев поспешили склониться перед ним, так же, как Хунайд и его помощники.

Помедлив, я поклонился тоже. Не стоило выделяться из общей массы.

Правитель сюда, само собой, вошел не один, в сопровождении целого облака мужчин и женщин, разодетых с пышностью декоративных птиц, но они воспринимались именно как облако — неощутимое, чересчур податливое, чтоб обращать на него внимание. Не император терялся на этом фоне — а они пропадали из виду рядом с императором. И в этом вряд ли можно было прочесть только его силу, как человека и как правителя, но и их способность быть только тенью от подобострастия.

Его величество обвел присутствующих взглядом — у него это получалось медленно и потому как-то особенно значительно. Малоподвижное лицо и осанка вызывали ассоциации со статуями богов в давно заброшенном скальном святилище, величественных и грозных, давно забытых, но все еще могущественных. Глядя на него, без труда удавалось поверить, что власть его в этом мире поистине беспредельна, никакие соображения вроде закона или морали ее совершенно не ограничивают.

Посмотрел он и на меня. Оценивающе.

— Я тебя помню, — с холодком отметил он. Голос у мужика звучал мрачновато. — Ты дважды выступал на последнем празднике.

— Да.

— Интересная техника. Своеобразная и непредсказуемая. — Правитель оглянулся на Хунайда. — Я снова хочу видеть его поединок с Оэфией. Скажем, завтра. Посмотрим, каков будет результат на этот раз.

— Как прикажет его величество.

— Аршум? Будешь биться завтра со своим учителем. После Серта и Паль.

— Да, ваше величество.

— Хунайд, хочу побеседовать с Исмалом. — И император направился ко входу в соседний тренировочный зал. Старший помощник мастера затрусил следом, корректно расталкивая сопровождающих.

— Он тут редко появляется, — тихо пояснил Аршум, когда цветастое облако свиты втянулось в арку. — Тебе, похоже, предстоит суровое испытание. Мне-то больше повезло…

— Тебя уже заставляли биться с учителем?

— Да, разок. Его величеству в прошлый раз понравилось, как мастер задал мне трепку. Видимо, снова хочет поржать. А от тебя Паль не оставит мокрого места. Сам понимаешь: изрядная обида для любого опытного знаменитого бойца — проиграть новичку. Уж она отыграется.

— Что — ущерб репутации?

— Хуже. Для любого гладиатора проигрыш — это вполне вероятно смерть. Для нее то, что она ощущала в последние секунды боя, — чрезвычайно неприятно и к тому же непривычно. Унизительно. Ты должен понимать.

Я лишь хмыкнул в ответ и пошел тренироваться. Собственное спокойствие изумляло меня — ни единой мысли, что Оэфия может от раздражения прикончить меня. От нее это не потребует слишком больших усилий, если возникнет подобное желание. Однако оба раза гладиаторша не делала попыток прикончить меня, и злобы, ожесточения я в ней не почувствовал. Может быть, причина здесь была именно во внутренней ее уверенности.