"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Я посмотрел на него.
— Товарищ лейтенант, вы географию преподавали или арифметику?
— Географию. Но считать в школе учат всех.
— Второй понесёте вы.
— Я?
— На плече. Вы всё равно на одной ноге, вам вторую руку занять нечем.
Он открыл рот. Закрыл.
— Хорошо, — сказал он. — Только я не знаю, как его держать.
— Как любой инструмент — с любовью.
Вятка вышел из ольхи с жердиной и посмотрел на разложенное.
— Всё берём?
— Всё.
— Правильно, — решил он и начал грузиться.
Семь километров шли до темноты. Лейтенант шёл на костыле, с пулемётом на плече и с моей рукой под мышкой, и молчал так, что было слышно, как он молчит. Вятка шёл впереди, с коробкой, с лентами и с ДП, и сопел ровно, как насос. Тропа шла ольшаником, потом лугом, потом опять ольшаником, и коровьи лепёшки на ней были свежие.
Стемнело, когда мы вышли к реке. Реку было слышно — шелест, и ещё сырость пришла, речная, холодная.
— Здесь, — сказал я.
Легли под ольхой, в яме от вывороченного корня. Лейтенант сел, привалился к корню, и я услышал, как он выдохнул — длинно, со свистом.
— Вятка. Тушёнку.
Вятка достал три банки — наши, закопчённые — и три немецкие. Посмотрел на немецкие.
— Это чего?
— Мясо. Написано.
— Где?
— Не знаю, где. Но должно быть.
Вятка вскрыл одну штыком. Понюхал. Понюхал ещё раз.
— Хер там мясо, сахаром пахнет, — заключил он.
— Поищи еще, — предложил я.
Вятка поискал ножом:
— Фрукт какой-то.
— Тоже хорошо.
Он подумал и стал есть штыком из банки. Мы с лейтенантом ели отечественную тушенку.
— Прокудин, — спросил лейтенант. — Ну?
— Свинья, — сказал Вятка с полным ртом. — Немецкая. Жирная. Но не в банке — на дороге осталась.
Пофыркали, и мы с Вяткой поменялись половинками банок, для разнообразия. Персики в сиропе. Вкусно.
— Значит, живём. — Я вытер штык о траву. — Вятка, фляга.
Он достал немецкую флягу, отвинтил, понюхал третий раз за день. Протянул лейтенанту.
— Товарищ лейтенант. Вам первому. Нога.
Лейтенант глотнул. Закашлялся. Глотнул ещё.
— Это что?
— Шнапс, товарищ лейтенант. Немецкая водка.
— Это не водка.
— Та у этих немцев все через орднунг.
Он протянул флягу мне. Я глотнул — жгло, сладковато, как самогон на чём-то. Отдал Вятке. Вятка глотнул, закрутил, убрал за пазуху, к диску.
— Всё? — спросил лейтенант.
— Всё. Остальное — когда дойдём.
— До Столбцов?
— До Берлина.
Вятка засопел.
— Прокудин, вы опять смеётесь?
— Я, товарищ лейтенант.
— Над чем?
— Над Берлином.
Лейтенант помолчал. Потом снял очки и стал протирать целую линзу, хотя было темно и не видно, чем.
— Довнар, первым дежурите вы. Потом Прокудин. Меня не будите.
— Так точно.
— Это приказ.
— Так точно, товарищ лейтенант. Не разбудим. Вятка, слышал? Лейтенанта не будить.
— Ну.
Я сел под корень с ДП на коленях. Река шелестела. Лейтенант уснул через минуту — дыхание стало ровное, с присвистом. Вятка через две. Комары не спали.
Три с половиной диска. Три ленты. Восемь километров прошли, до Столбцов — двадцать четыре.
Рассвет встал серый и сырой. Река оказалась в пятидесяти метрах — широкая, быстрая, тёмная, с песчаной отмелью на нашем берегу и обрывом на том. Брод угадывался по коровьей тропе: она входила в воду и выходила на том берегу правее, где обрыв понижался.
А на нашей отмели, у самой воды, стоял танк.
Маленький, с одной башней, на песке боком, левая гусеница размотана и лежит позади. Люк открыт. Танк не горел — он уже сгорел, вчера или позавчера, и был чёрный с одного борта и зелёный с другого. У левой гусеницы лежал человек в комбинезоне.
Я подошёл. Вятка за мной.
Человек в комбинезоне лежал давно. Я его обошёл. Залез на гусеницу, заглянул в люк. Внутри пахло гарью и тем, чем пахнут сгоревшие танки. Второй член экипажа был там.
А в шаровой установке лобового листа торчал пулемёт. Целый. С диском.
— Вятка, Родина к нам щедра. Лезь внутрь, у тебя руки длиннее.
— Там мёртвый.
— Его не надо, бери пулемет.
Он посмотрел на меня. На люк. Опять на меня.
— Об кузов, — сказал он. — Точно об кузов.
И полез.
Возился он минут пять. Внутри лязгало, сопело, один раз стукнуло глухо, и Вятка сказал что-то, чего я не расслышал. Потом из люка высунулся сначала пулемёт, потом рука, потом голова.
— Держи.
Я принял. ДТ. Диск сверху, толстый, в три ряда. Приклад выдвинут. Сошек нет — в танке они не нужны.
— Там ещё диски, — сказал Вятка из люка. — Четыре. В укладке. И граната. Брать?
— Всё брать.
— Ну.
Диски полетели один за другим на песок. Я их собрал, взвесил каждый. Полные. Четыре по шестьдесят три.
Вятка вылез, сел на гусеницу, вытер руки о штаны и посмотрел на реку.
— Сошек нету.
— Сделаем.
— Из чего? Из бочки?
— Из проволоки. Или из жерди — ты уже вполне плотник.
Он не ответил. Сидел, смотрел на реку. Потом сказал:
— Мне его видно было. Который внутри. Он на рычагах сидел.
— Знаю.
— Молодой.
— Знаю, Вятка. Пулемёт возьмём — значит, он не зря сидел. Бросим — зря.
Вятка подумал. Долго.
— Ну, — буркнул он и встал.
С переправой вышло не так, как я рассчитал.
Лейтенант сидел на песке у танка, я привязывал диски ДТ к коробке Вятки ремнём с мёртвого танкиста, когда сверху, с того берега, из-за обрыва, пришёл звук. Не гул — вой. Тонкий, как бормашина, и сразу очень близко.
— Ложись!
Лёг лейтенант. Лёг Вятка. Я лёг под гусеницу.
Самолёт прошёл над рекой на высоте сосен — серый, с жёлтым носом, с чёрными крестами на крыльях, — и по воде впереди него встали два ряда фонтанов. Не по нам. По броду. По коровьей тропе, по которой сейчас никто не шёл. Потом он ушёл за наш берег, развернулся, и вой пошёл обратно.
Второй заход —