"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
— Что за мелкий?
— У артиллеристов сидит. Под охраной.
— За что?
— За ведро. — Гмыря повернулся уходить. — Зайцев сказал: к утру — расчёт и позиция. Как — дело твоё.
Он ушёл. Вятка поставил коробку.
— Чето мало нас,
— Ты да я.
— Как под Лидой.
— Как под Лидой. Пошли богатеть.
У ротной повозки крутился парень лет двадцати, с чубом. Увидел нас и пошёл рядом.
— Вы — который пулемётчик Федя?
— Слава летит впереди меня, Вятка, — поделился я со вторым номером. — Ты кто?
— Зыков. Михаил. Возьмите к себе.
— О как! А что умеешь?
— Кино крутить. Передвижка при клубе была. Сгорела на перегоне. Вместе с «Чапаевым».
— А руками?
— Руками — звук. Я голоса могу. — И голосом Гмыри, точно, до висящих усов: — «Расчёт без людей я тебе уже выдал».
Вятка засопел. Я — нет.
— Мне таскать надо, а не разговаривать. Не возьму.
— Ну-ну, — фыркнул он.
* * *
Артиллеристы стояли у дороги — две сорокапятки, расчёты ровняли бруствер. У передка на снарядном ящике сидел мелкий, лет восемнадцати, в гимнастёрке не по росту, а рядом стоял часовой, которому было скучно.
Пока я подходил, мимо пронесли термос, и часовой на термос оглянулся. На полторы секунды. Когда он повернулся обратно, у мелкого в руке образовался сухарь, и тот убрал его за пахузу. Часовой не заметил.
Такому не учат. С таким рождаются. Надо брать.
— Кто старший?
Старшим был сержант, пожилой, с лицом человека, которого смертельно оскорбили кражей ведра.
— Твой, что ли?
— Мой. Подносчик. Самовольно ушёл за водой. Что взял?
— Ведро взял. Вон стоит.
Ведро стояло у колеса — цинковое, с замазанной надписью.
— Надпись чья?
— А я знаю? Замазана же.
— Вот. Значит, до него это ведро уже кто-то брал. Он у вас взял взятое. Это не кража, это круговорот армейского имущества.
— Ты мне зубы не заговаривай. Вечером к комиссару поведу.
— Комиссар занят, у него чай стынет. Давай так. Ведро — мне, оно пулемёту нужно, вода в кожух вёдрами ходит. Тебе — брезент на замки, у тебя ж чехлы сгорели, вон замки тряпкой обмотаны. И бумага.
— Какая ещё бумага?
Я достал огрызок карандаша и листок.
— Акт. Ведро цинковое, одна штука, сдано пулемётной роте. Подпись твоя, подпись моя. Ведро с чужой замазанной надписью — это вопрос. А бумага — это ответ. Спросят, откуда было и куда делось, — покажешь.
Сержант посмотрел на мелкого. На ведро. На листок.
— А брезент где ты возьмёшь? Брезента ни у кого нет.
— Есть брезент, — подал голос мелкий.
— Где?
— А там вон лежит, — показал сразу везде и никуда мелкий.
Чует свободу.
— Через час принесёт, — пообещал я. — Он у нас по штатному расписанию подносчик.
Сержант махнул рукой. Часовой отвернулся с облегчением.
Отошли. Мелкий шёл рядом с ведром и косился.
— Ты кто?
— Федя. Пулеметчик. Командир твоего расчёта.
— У меня нет расчёта.
— Теперь есть. Звать как?
— Шилов. Васька. — Он покосился ещё раз. — А чего это я сразу подносчик?
— Потому что когда нечего нести, подносчик и не нужен. А ты знаешь, где что лежит, вот и подноси для расчёта. Это как для себя, только под трибунал идти не надо.
Он подумал. Достал из-за пазухи сухарь, разломил на три части и угостил нас с Вяткой.
* * *
Санбат стоял в берёзах за штабом. У приёмной палатки рыжий лет двадцати семи спорил с санитаром.
— … полуторка из дивизии до четырёх придёт. Полпачки.
— Да с чего ей до четырёх?
— С того, что вчера в четыре пришла и позавчера в четыре. Шофёр — человек привычки. Он и заводит со второй, я по разгрузке видел.
— Ну, спорим.
Полуторка пришла без четверти четыре. Рыжий на часы даже не взглянул — часы, большие, с чёрным циферблатом, сидели у него на руке, а смотрел он на дорогу. Санитар отдал полпачки и ушёл злой.
Наблюдательный.
— Привет, добрый человек, — поздоровался я.
Рыжий обернулся, оглядел меня, Вятку, пулеметы, ведро и подтвердил мой домысел о славе:
— А, который Федя.
Вятка засопел.
— Который Федя, — улыбнулся я. — Слава о нашем героическом расчете сегодняшним утром достигла Лондона, а до завтра перевалит через Атлантику. Хочешь, чтобы о тебе заговорили в Америке?
Вятка чертыхнулся — сопля вылетела.
— Я шофёр, мне машину обещали, — с независимым видом сунул рыжий руки в карман. — Санбату на той неделе полуторку дают — моя будет.
— Славе наш будущий запасной номер чужд, — поделился я со своими и повернулся обратно. — Не будет у тебя полуторки.
— С пулемета попортишь? — фыркнул рыжий.
— Не доедет до нас, — заявил я. — Обещанная машина на войне — как обещанная баня. Помыться успеют все, кроме тебя.
— Придёт машина.
— Спорим, что нет? На пачку: до темноты ты сам придёшь ко мне записываться в расчет.
Глаза рыжего округлились, лицо расползлось в азартной ухмылке:
— Сам⁈ Я⁈
— Ты. До темноты. Пачка.
— Пачка. — Руку он пожал крепко, как дверь захлопнул. — Это самая лёгкая пачка в моей жизни.
— Тогда ходи рядом и следи, чтобы я не мухлевал.
— Уж прослежу.
И пошёл рядом. Нас стало четверо, из которых трое — в штате.
* * *
Сапёры вязали накат над комиссарским блиндажом. Сержант махал рукой, двое тащили бревно, клали, бревно не ложилось, сержант махал снова. Сбоку стоял невысокий седовласый мужик лет сорока пяти и молчал. Потом подошёл, переставил колышек на ладонь влево, подтесал торец четырьмя движениями — и следующее бревно легло само.
Руки у него были столярные: плоские ногти на больших пальцах, древесная пыль под остальными.
— Гринюк?
— Ну.
— Пулемётная рота. Забираю.
— Забирай, — согласился он и не сдвинулся с места.
— Э. — Сапёрный сержант встал между нами. — Куда — забираю? Он мне два наката должен. Приказ — к завтрему, а вяжем проволокой, как лапти: ни скобы, ни гвоздя. Он один тут понимает,