"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
— Пар.
— Вижу.
Из шланга в банку пошло. Тонко, белым. Вятка придержал шланг.
Четвёртый танк прошёл пролом и встал, разворачивая башню. Искал. Не нас — пушки. Дал по пушкам, слева ухнуло, и одна сорокапятка замолчала. Вторая — нет. Вторая дала ему в борт, он задымил, но не остановился, а пополз дальше, к траншее, к тому месту, где я не хотел ставить пулемёт.
Пехота за ним поднялась.
Вторая очередь. Длинная. Вдоль. Восемьдесят, девяносто патронов — лента шла, и я вёл её, как шланг по грядке, справа налево, туда, где поднимались, а они ложились обратно — кто-то, чтобы уже никогда не встать.
— Лента!
Гринюк дал вторую. Вятка вставил. Щёлк. Руки сами.
— Не булькает, — доложил Вятка.
— Знаю.
— Кипит.
— Знаю. Шилов — воду.
— Где?
— Где ведро.
Ведро стояло у входа. Шилов схватил его и ушёл в ход сообщения, пригнувшись, и я не смотрел, куда.
По первому дзоту начали класть в половине девятого.
Сначала — миномёты, из-за танков, не точно, по всей траншее. Потом точнее. Я это услышал раньше, чем увидел: две мины легли слева от нас, у первого, потом одна — ближе, и я понял, что ищут.
— Меняем.
— Куда? — Коробов уже был на ногах.
— Туда, где Гмыря спрашивал «это чего».
Баранчук взял «максим» за станок — с водой, с лентой, с колёсами — и понёс. Через ход сообщения, сорок метров, согнувшись, как под мешком. Вятка бежал сзади с коробкой, с банкой, со шлангом, который тянулся от кожуха, как капельница. Гринюк — с двумя коробками, Зыков — с двумя, а Коробов — с последней и с моей трёхлинейкой.
Первый дзот накрыло, когда мы были на середине. Мина легла на накат, накат выдержал, а вторая — в бруствер перед амбразурой, и амбразуру засыпало.
— Ставь.
Баранчук поставил. Станок встал на площадку, которую Гринюк вчера выровнял по нитке, и амбразура смотрела туда же, куда первая: вдоль, только на сорок метров правее. Оттуда пехоту, залёгшую у пролома, было видно ещё лучше.
Шилов вернулся с ведром. Мокрый по пояс.
— Где?
— Лежала.
— Вода лежала?
— В воронке.
Вятка отвинтил пробку, залил. Зашипело, пошёл пар, он закрутил пробку, и кожух опять забулькал.
— Булькает.
— Гринюк. Лента.
Третья.
Подбитые немецкие танки я перестал считать после десятого. Горели не все, у части порвались гусеницы, временно превратив машину в стационарный ДОТ. Пехота залегла по всему полю, от леса до проволоки, и лежала не поднимая голов, потому что вставать ей было некуда — впереди проволока, впереди пушки, и сбоку мы.
В одиннадцать по наши души пришел танк. Он вышел из-за горящего третьего, свернул вдоль проволоки и попёр вдоль траншеи, как по улице, — и башня смотрела прямо в амбразуру. Я это видел. Видел, как ствол делает поправку.
— Все вниз!
Легли. Он дал. Не в амбразуру — выше, в накат, и накат ухнул, сверху посыпалось, стало темно от пыли. Второй — в бруствер. Третий…
Третьего не было. Снаружи что-то хлопнуло — не выстрел, глуше, — потом ещё раз, и загорелось. Я выглянул. Танк стоял в двадцати метрах, по нему текло горящее, и из люка сверху вылезал немец — его сняли справа, из траншеи, одиночным.
За танком, в траншее, стоял человек в кепке, примеряясь к танку второй бутылкой. Ополченец. Он смотрел на танк и не уходил.
— Уйди! — заорал я. — Уйди оттуда!
Он посмотрел на меня. Бросил бутылку. Ушёл.
— Гринюк.
— Четвёртая. Заправлена.
— Вятка.
— Булькает.
«Максим» застрочил снова.
Кожемяко пришёл в час. Пригнувшись, по ходу сообщения, без костыля, с MG-34 на плече и с лихо наброшенной на плечо лентой.
— С повозки снял, — доложил он, хотя никто не спрашивал. — Сам.
— А кто-то говорил: двенадцать килограммов, неудобно.
— Сегодня удобно. — Он сел у стены, уложил пулемёт на колени и поправил очки. — К делу. Второй расчёт — выбит. Наводчик и второй. Пулемёт цел. Я его перенёс ко второму взводу, там есть кому.
— Есть.
— Третий — работает. Плохо. Но работает.
— Есть.
Он снял очки. Протёр. Треснувшая линза была в пыли, целая тоже.
— А из этого, — он поднял MG-34, — я стрелял. С траншеи, в лоб. Пехота у пролома. Одна коробка ушла.
— Попали?
— Не знаю. Они легли.
— Значит, попали. Товарищ лейтенант, вы теперь пулемётчик.
— Я командир взвода.
— Одно другому не мешает.
Мне там не мешало.
Он посмотрел на меня поверх очков, как тогда, с бочки.
— У вас руки трясутся, Довнар.
— А не должны?
Он не ответил.
В три часа кончилась вода.
Не в кожухе — везде. Ведро было пустое, воронка, из которой Шилов черпал, обмелела, а ходить дальше было некуда: между нами и тылом мины ложились так, что Баранчук, который побежал к Нюре за флягами, вернулся без фляг и с бревном — ход сообщения перегородило накатом от чужого дзота, и он его вынес, чтобы пройти.
— Кипит.
— Знаю.
— Федь. Пар кончится — она встанет.
— Знаю, Вятка.
Пехота у пролома шевелилась. За ней, из леса, шли новые танки — не много, три, — и пехота под них собиралась.
— Зыков.
— Я.
— Что у нас пьют?
Он посмотрел на меня. На Вятку. На кожух.
— Чай?
— Какой тут нахер чай, если даже командиры морковку глушат?
Жаль, что бой — тут еще шутить и шутить.
— Короче — все ссым в ведро, быстро! — скомандовал я.
Коробов заржал. Первый. Потом Шилов. Баранчук покраснел до ушей, но полез. Гринюк молча встал в угол.
— Довнар, — Кожемяко смотрел на это так, как учитель смотрит на что-то, чего в учебнике нет. — Это…
— Это по наставлению, товарищ лейтенант. Если нет воды — заливать любую жидкость, кроме горючей. Человек горючего не испускает.
Он посмотрел на ведро. На меня. Встал.
Залили. Ведро было на треть, но кожух был уже почти пустой, и на треть хватило. Вятка закрутил пробку, и оно забулькало, и запахло так, что