"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
На позиции за ригой было пусто. Вытоптанный снег, стреляные гильзы, и от лёжки уходила тропка — ко второй лёжке, а от той к третьей, и все три были отрыты заранее, с брустверами из снега, политого водой.
Он готовил три. Я бы тоже готовил три.
Деревню взяли к полудню. Я вернулся к саням.
Вятка лежал на лентах, перетянутый, серый, и злился на собственную ногу.
— Кость. — Санитар затянул узел. — Отвоевался. Надолго.
Его перекладывали на волокушу, и он держал меня за рукав, пока перекладывали.
— Диски забери. В санях, под соломой. Три, снаряжённые.
— Заберу.
— И глицерин на весну слей, летом на нём нельзя, вода нужна…
— Солью.
— И это… — Он посмотрел на «максим», на кожух, к которому полтора года прикладывал ладонь.
Больше ничего не сказал.
— Возвращайся, Вятка, — пожелал ему я.
Волокуша пошла в тыл. Я ждал вопроса, с которым он выходил из каждого боя, — и не дождался.
Он не спросил про «живём». Первый раз.
* * *
Дальше был декабрь, и он весь был такой: на запад, деревня, ночёвка, на запад. Клюев встал к «максиму» вторым номером — руки у него были быстрее вяткиных, а вот шланг он держал не так. Никто сразу не держит так.
На ночёвке я передал ему главное.
— Ладонь на кожух. Каждый час. Тёплый — живой, холодный — буди меня.
Клюев положил ладонь. Подержал. Прислушался.
— Булькает.
— Это вяткино слово. Пользуйся аккуратно.
Под Новый год, на днёвке, к огню вышел человек с палочкой, прихрамывающий, в новой телогрейке.
— Калужский⁈
— Я, товарищ ефрейтор. Выписан в часть.
— Ноги?
— Ходят. Танцевать не буду.
— Ты и раньше не танцевал.
— Теперь есть уважительная причина.
Он сел к огню, между Гринюком и Клюевым, огляделся — на «максим» со щитом, на сани, на Машку, на MG у станка — и не спросил ни про кого, потому что в санбат такие новости доходят раньше писем.
Шилов молча налил ему из котелка. Гринюк подвинулся. Машка у саней переступила и вздохнула по-человечески.
Я достал компас. Латунный корпус, стрелка. Стрелка показывала на север.
Мы шли на запад. Первый раз с июня.
Глава 12
Новый год встречали в землянке, и ёлка у нас была лучшая в батальоне — потому что единственная.
Гринюк принёс её из лесу вместе с дровами — маленькую, с локоть, — и поставил в снарядную гильзу, как в вазу. Наряжали всем расчётом. Калужский повесил трофейную ложку. Шилов — звёздочку с пилотки, не сказав, с чьей. Клюев долго ходил вокруг, потом снял с шеи мешочек с семечками и повесил на нижнюю ветку.
— Это чтоб чего было? — спросил Шилов.
— Чтоб было, — сказал Клюев, и крыть было нечем.
К вечеру пришёл посыльный от кухни и принёс котелок с добавкой — отдельной, именной, «пулемётчикам от Степаныча». В котелке была каша с мясом, и мяса в ней было больше, чем каши.
— Переманивает, — определил я. — Клюев, держись. Это он не нас кормит, это он тебя сватает.
— Я обратно не пойду, — сказал Клюев с набитым ртом, но котелок отодвигать не стал.
Наркомовские к празднику выдали, и Пилипчук — со своей стороны, по ведомости, которую никто никогда не увидит, — добавил. Сели в одиннадцать, по времени комбата, потому что часы на весь батальон тоже были лучшие, комбатовские, и полночь в этом секторе фронта наступала тогда, когда он скажет.
Полночь комбат назначить не успел. Без чего-то двенадцать за спиной, у артиллеристов, ударило — раз, другой, потом весь дивизион, слитно, как салют, и по немецкой стороне пошло греметь.
— Вот теперь точно, — сказал Гринюк.
Выпили стоя. Тост говорил я и сказал плохо, два слова, чему уживился больше остальных. Одну кружку налили лишнюю и поставили на подоконник, к затянутому льдом стеклышку, и кто в ней — Коробов, лейтенант, Зыков, Баранчук — не уточняли. Места хватало всем.
Машке вынесли сухарь. Она взяла его с ладони аккуратно, губами, и вздохнула так, что с крыши хлева поехал снег.
А в первом часу, когда уже укладывались, пришёл почтальон — настоящий, с сумкой, по случаю праздника добравшийся до передовой, — и среди прочего выложил на стол треугольник, надписанный крупно, старательно, с нажимом, почерком Вятки:
«Пулемётчику Феде».
Ниже был номер полевой почты, но он был уже не нужен.
Я читал вслух, а расчёт сидел вокруг стола, как у приёмника.
'Здравствуй, Федя, и все, кто там при кожухе. Довезли меня хорошо, только долго. Кость собрали, доктор говорит — срослась бы, я говорю — сроки какие, он говорит — не булькай. Образованный. Лежу в гипсе по самое некуда, гипс как кожух, только не булькает, я проверял. Кормят кашей, каша жидкая, я бы в такой воде патроны мыл, а они её едят. Народ в палате разный, скучный. Я тут одному ходячему объясняю устройство на табуретке, табуретка вместо тела, ножка за ствол. Сестра Тоня говорит — вы бы, больной, лучше спали. А я говорю — я лучше объясню, спать после войны будем. Федя, Клюеву скажи, чтоб ладонь на кожух каждый час, он парень ничего, только пусть не торопится, вода торопливых не любит. Гринюку поклон, Шилову скажи, что должно быть, он поймёт. Про ногу не пишу, чего про неё писать, она теперь казённая. Живём.
Прокудин'.
Дочитал — тихо было. Потом Шилов сказал:
— Должно быть.
И все почему-то выдохнули.
Письмо я убрал в планшет, к чертежу и компасу. Клюев в ту ночь вставал к пулемёту дважды — ладонь на кожух, — хотя по такому морозу хватило бы и раза.
* * *
Сорок второй год начался с деревни Гвоздёво, и в Гвоздёве было всё.
Немцы уходили из неё быстро. Это было видно по следам: по дороге на запад валялось то, что бросают на бегу, — каска, пустой ящик, мотоцикл с задранным колесом, — а в самой деревне стояло то, что бросают, когда бежать уже некогда. У церкви без креста — три грузовика с брезентом. В риге — штабеля. В крайней избе — склад помельче, аккуратный, с полками, которые кто-то успел сколотить, а вывезти не успел.
Пехота вошла первой