"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
— Кавалер, — произнёс он, пробуя слово на язык. — Кавалер правительственной награды. Это же теперь при знакомстве говорить положено. Для солидности расчёта.
— Отставить «кавалера».
— Почему это?
— Потому что ты на этом не остановишься. Я тебя знаю. Через месяц ты будешь час меня представлять, и половина будет неправда.
— Почему неправда? — оскорбился Шилов. — Преувеличение. Это разные статьи.
Отдельной строкой прошёл Пилипчук. Он пришёл вечером, попросил — именно попросил, голосом, каким не просят, а причащаются, — показать наградной лист, надел на нос очки, которых я у него раньше не видел, и долго, по штампу, читал путь бумаги. Дочитав, снял очки и сказал с чувством:
— Вот. Вот как надо документы вести. Война, окружение, части нет, людей нет — а документ идёт. Потому что каждый на своём месте штамп поставил и дальше передал. Я бы этот лист, — он поискал слово, — в рамку. И молодых водить показывать.
— Он мне самому нужен, — сказал я. — Но мысль твоя, Пилипчук, государственная. Запиши её куда-нибудь. Штампом.
Построение назначили на десять, за ригой, где закрыто от ветра.
Батальон стоял спокойно, снег был утоптан с вечера, и замкомполка — немолодой подполковник с палочкой, из тех, кто на палочку не опирается, а носит её как продолжение руки, — прошёл вдоль строя, поздоровался, получил в ответ положенный рык и стал читать приказ.
Читал он хорошо, громко, с расстановкой, и я, стоя перед строем, слушал про красноармейца Довнара, который «заменил выбывший расчёт», как про постороннего человека. Посторонний человек был молодец. Я даже немного понадеялся, что ему дадут медаль.
Потом было «за отвагу», и холодная сталь в ладонь, и рукопожатие — крепкое, сухое, — и «Служу Советскому Союзу», которое вылетело само, строевым порядком, без участия головы.
А потом подполковник сделал то, чего я не ждал и по сей день ему не простил.
— Ну, — сказал он, отступив на шаг и оглядев строй. — Скажи бойцам пару слов, ефрейтор. Тебя тут, я слышал, слушают.
И вот тут выяснилась вещь, о которой я до того февральского утра не подозревал.
Я умею говорить. Я разговорами добывал глицерин, отбивал имущество у трёх ведомств, я капитану Зубцу продал ночной выход как ведомость, я полковника Хвата за сорок минут провёл по маршруту, как экскурсовод, я с немцем, не зная языка, поддерживаю телефонный разговор. Язык — мой второй пулемёт, и заедает он реже первого.
Я открыл рот — и закрыл обратно.
Передо мной стоял батальон. Двести с лишним лиц, красных от мороза, знакомых через одно: вон Недбайло со своими, вон Серга, чёрный, вон Степаныч в фартуке поверх телогрейки притулился с краю, хотя кухне в строю делать нечего. Все ждали. А у меня в голове вместо слов стояла счетверённая установка, и горячие ручки, и голос над ухом, и капитан Хижняк с его нажимом — и все они были не здесь, и сказать про них было ничего нельзя, потому что начнёшь — не кончишь.
— Служу… — начал я второй раз и понял, что это уже было.
Строй молчал. Где-то в задней шеренге скрипнул снег.
— Медаль эта… — сказал я и снова встал.
Пауза выходила уже неприличная. И тогда я сказал то единственное, что нашлось на дне:
— Стреляйте, куда учили. Живите долго.
И замолчал окончательно.
Секунду висела тишина, а потом подполковник хмыкнул, а за ним засмеялся строй — хорошо засмеялся, по-своему, — и Ремез скомандовал «вольно», и всё кончилось. Уже расходясь, я слышал, как в рядах повторяли: «стреляйте, куда учили» — и было ясно, что к вечеру это будет ходить по батальону как «речь Довнара», и что короче меня на этой войне не выступал ещё никто.
— Товарищ ефрейтор, — Клюев догнал меня у риги, глаза круглые. — А я думал, вы говорить умеете.
— Я тоже думал, — сказал я. — Выяснилось: умею, когда торгуюсь. А когда от души — всё, Клюев. Заедание. Перекос ленты.
У жилья меня перехватил Ремез. Поздравил за руку — коротко, по-своему, — а потом достал книжечку, полистал и показал мне страницу. На странице, между какими-то схемами, было записано: «Стреляйте, куда учили. Живите долго».
— Это зачем вам, товарищ старший лейтенант?
— Пополнению говорить буду, — сказал Ремез. — Перед первым боем. Длинных речей они не запоминают, а это — запомнят. — Он закрыл книжечку и добавил без перехода: — А выступать ты, Довнар, не умеешь. Даже удивительно. Хоть что-то по-человечески.
В обед Степаныч прислал добавку — отдельным котелком, и на крышке котелка мелом было выведено: «Ковалеру». Грамотей у него в наряде был из своих, кухонных. Я исправлять не стал: во-первых, мел сотрётся, во-вторых, у Степаныча от чистого сердца, а в-третьих, «ковалер» мне даже нравилось больше — скромнее как-то.
Обмывали вечером, по-людски: Степаныч расстарался, из наркомовских накопилось, и Пилипчук добавил из фонда, которого по бумагам как бы нет.
Пришёл и Недбайло — без приглашения, по-соседски, с банкой трофейной тушёнки под мышкой, которую он выставил на стол со словами «от расчёта расчёту». Посидел, выпил положенное, посмотрел, как медаль идёт по кругу, и сказал в своей манере — в стену, никому:
— За отвагу, значит. А я вот думаю: отвага — это когда страшно, а делаешь. А тебе, Довнар, я гляжу, и страшно-то не бывает. Тебе всё смешно. За смех медалей не выдают.
— Выдают, — поспорил я. — Просто её на грудь не вешают. Её носят в роте. Пока рота ржёт — рота живая, а живая рота — это, Недбайло, и есть моя главная награда, причём переходящая.
Недбайло подумал над этим со всей серьёзностью, кивнул — зачёл — и ушёл до темноты, к своим. А мы остались своим кругом.
Медаль, как положено, опустили в кружку. Я выпил до дна, поймал её губами, вытер и приколол, и расчёт по очереди посмотрел вблизи — Клюев дольше всех, шевеля губами: читал «За отвагу»,