"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Анку расчёт мой оценивал профессионально и вслух, шёпотом:
— Ленту перекосит, — страдал Клюев. — Кто так подаёт…
— Не каркай. Учили её.
— Вторая коробка! — объявлял Шилов со своего поста, крутя ровно, как часы. — Не дыши, славяне, сейчас пойдёт.
А когда на экране вылетела тачанка — Гринюк, сидевший рядом со мной на снарядном ящике, медленно повернул голову. У стены риги, под попоной, стояли наши сани. Пулемётные, с гнёздами, с бортиком. Гринюк посмотрел на экран, на сани, снова на экран — и ничего не сказал, только кивнул своей работе, как здороваются.
Кончилось — как всегда у этой картины кончается. Белая вода сомкнулась, и рига сидела в темноте молча, и Калужский не зажигал лампу, понимал. Потом в тишине голос — Санин, звонкий, недоверчивый:
— А он выплыл?
Рига молчала. И тогда с задних рядов, из пехоты, кто-то немолодой сказал — спокойно, как о проверенном:
— Выплыл. Вон, посёлок вчера кто брал? То-то.
И рига выдохнула, и захлопала, и заговорила вся разом, и второй смене, толпившейся у ворот на мороз, стали пересказывать конец, перевирая от чувств.
Второй сеанс пошёл заполночь, и был он ничем не хуже первого, только Шилов на Психической крутил уже без очереди, самовольно — никто не спорил, — а Саня, отправленный матерью спать после первого, обнаружился у аппарата и на втором: сидел при Калужском на перемотке и на все воспитательные меры отвечал, что он при исполнении, у него шестая часть заряжена. Мать махнула рукой — война всё-таки, культурная часть, не гулянка.
Плёнку Пилипчук оприходовал на другой день по всей форме: «Фонд культурного имущества, четырнадцать коробок и аппарат, одна штука. Хранение сухое. Выдача частям — по согласованию». Слово «по согласованию» означало, что согласовывать будут с нами, и уже к вечеру приходил старшина из соседнего батальона — договариваться о «Чапаеве» на воскресенье, и ушёл, оставив в задаток комплект батарей для фонарика и обещание саней под перевозку.
— Кинопрокат, — улыбнулся я Шилову. — Не хватало нам ведомства.
— Почему не хватало? Как раз хватало. — Шилов загибал пальцы: — Связь была. Охрана орёт. Транспорт при Машке. Теперь культура. Полный набор, живи — не хочу.
Ночью я вышел на пост проверить и постоял у риги. Мороз отпускал, с крыши куда-то в темноту сорвалась капля — первая за зиму, рано ей было, ну да она не спрашивала. Часовой у ворот — молоденький, из пехоты — топтался по скрипучему снегу и вполголоса, сам того не слыша, тянул под нос: «Врёшь… не возьмёшь…»
Я не стал его поправлять, что на посту не поют. Такое на посту — можно. Такое, я считаю, на посту даже нужно.
Миша, слышишь? Звук — работает.
Глава 20
Пополнение нам обещали неделю, а пришло оно, как всё хорошее, внезапно и не туда.
С утра Ремез собрал командиров: маршевая рота на подходе, к полудню будет на развилке у Рожнова, разбирать людей — там же, по спискам, батальонам по очереди. Мне в взвод причиталось шестеро, и я к этим шестерым готовился, как к приёмке имущества: молодняк — он ведь тоже приходит без описи, и что у него внутри, выясняется потом, в самый неудобный момент.
К развилке мы вышли загодя, с санями — новичкам положено везти их сидоры, пусть с первого часа знают, что в этом взводе груз возит транспорт, а человек несёт голову. У развилки было людно: сапёрный взвод перестилал гать через ручей — снег уже отпускал днём, ручей набирал силу под льдом, — артиллеристы поили коней у колодца, и при штабной группе, ждавшей списки, топтался разведчик с автоматом поперёк груди.
Пока ждали, сошлись у саней покурить — четыре ефрейтора, четыре рода войск: я, сапёр от гати, чернявый, с руками в глине по локоть, артиллерист от колодца, солидный, с усами под старшину, и тот разведчик, молодой, со шрамом через бровь, из дивизионных.
Разговор у ефрейторов из разных родов войск всегда идёт по одному маршруту: сначала про махорку, потом про начальство, потом — кто кого главнее. До третьего пункта добрались быстро.
— Меня, — сказал сапёр, прикуривая от моей, — в полку каждый знает. Я комбату блиндаж ставил. В четыре наката. Комбат сказал: Кравец, говорит, у тебя не блиндаж, у тебя мавзолей.
— Полк, — снисходительно фыркнул артиллерист. — Меня дивизия знает. Я в декабре танк подбил. Прямой наводкой, с трёхсот метров. Про меня в дивизионной газете было. С фамилией.
Разведчик со шрамом ничего про себя не сказал, только усмехнулся так, что стало ясно: его знают те, кому положено, а кому не положено — тем и не надо. Сильный ход, я оценил.
— А тебя, пулемёт, — сапёр Кравец повернулся ко мне, — тебя кто знает?
И вот тут бы мне промолчать. Соврать. Сказать «рота» и не позориться. Но утро было хорошее, снег блестел, и меня понесло.
— Меня, — сказал я, — скоро за Атлантикой знать будут. Слава — она движется медленно, но без остановок. Моя сейчас, по расчётам, где-то посреди океана. Плывёт.
Пауза вышла уважительная. Потом Кравец хрюкнул, артиллерист крякнул, а разведчик посмотрел на меня с интересом врача.
— Проверим? — предложил Кравец. — Вон пополнение на подходе. Люди свежие, с тыла, никого тут не знают. Спорим: кого из нас первого узнают без подсказки — тот и главный ефрейтор. Первые пять встречных считаются.
— А ставка?
— Проигравшие везут главного на санях до кухни, — артиллерист кивнул на мои сани, — и чествуют. Вслух.
— Фиксирую, — сказал за моей спиной Калужский, и я даже не обернулся: он с тетрадью, я знал.
Маршевая рота вытянулась из-за поворота — серая, длинная, с сидорами, с шинелями на вырост, — и головные поравнялись с нами. Первый встречный, конопатый, посмотрел на нас четверых пустыми глазами и прошёл. Второй — тоже, только на пулемёт в санях оглянулся, но пулемёт — не я.
— Ноль-ноль, — объявил Калужский.
Третий остановился сам. Уставился на сани, на гнёзда, на бортик.
— Это… — он поискал слово, — это те самые сани? Пулемётные? Которые в приказе по армии?
— Сани! — торжествующе