"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Родился и служебный язык. Когда Соломин, дежуривший при огневой, крикнул в двор: «Где донесение с чердака?» — Шилов, наблюдавший, как Абонент у кухни решает задачу с костью, ответил, не оборачиваясь:
— Линия занята. Костью.
Единственным, кто не признал новую связь, остался гусь.
Гусь считал двор своей зоной ответственности и всякое движение через него — подотчётным. Абонента он пропускать отказывался принципиально: перехватывал на маршруте, орал, растопыривался и шёл крыльями вперёд. Абонент, собака служебная и воспитанная, гуся не трогала — она его обходила, теряя на манёвре время и достоинство.
Первым не выдержал Калужский. На моём столе появился рапорт — по всей форме, с полями:
«Докладываю: пост звукового охранения систематически препятствует работе беспроводной связи. Прошу разграничить зоны ответственности ведомств».
— Это ты серьёзно? — уточнил я.
— Это для истории, — с достоинством парировал Калужский. — Пусть лежит. Может, когда-нибудь кто-нибудь не поверит, что мы тут всерьёз воевали.
Гринюк решил вопрос по-своему: за вечер сшил из трофейного брезента сумку-шлейку, а на сумку присобачил дощечку с выжженной надписью: «СВЯЗЬ. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ». Абонент в сумке ходила гордо, как при погонах.
Гусь читать не умел.
Развязка случилась в четверг, при свидетелях. Абонент шла с донесением из Гостей, гусь перехватил её на середине двора, и они пошли по кругу: впереди овчарка с казённой сумкой, за ней гусь на полном ходу, за гусём — Шилов с воплем:
— Ведомства, разойтись!
И в этот момент в ворота вошёл Векшин.
Капитан остановился. Мимо него прошла связь, прошло охранение, прошёл личный состав. Векшин проводил процессию глазами — по кругу, до полного оборота, — потом отыскал взглядом меня.
— Сержант. Что это?
— Взаимодействие служб, товарищ капитан. — Я вытянулся по возможности строево. — Пока без согласования.
Векшин молчал секунды три. Я уже знал за ним эту паузу: он листал в голове наставление и не находил страницы.
— Согласуйте, — он козырнул и пошёл к штабу, и спина у него подрагивала.
С Ремезом мы бы отделались записью в книжечку, но и академия, как выяснилось, брала своё.
Лыжники пришли в ночь на воскресенье.
Немец к марту сообразил, что фронт у нас держится на ниточках между опорными пунктами, и начал пробовать эти ниточки батальонными контратаками — коротко, зло, на лыжах, пока наст держал. Соседей слева попробовали во вторник. В воскресенье выпало нам.
Разбудил меня Абонент. Не лаем — она подошла и положила лапу мне на грудь, а когда я открыл глаза, стояла мордой к двери, и уши у неё работали, как две антенны. Я послушал тоже. За стеной вздыхала Машка. Дальше была метель, и в метели — ничего.
Потом ничего скрипнуло.
Наст под лыжей скрипит не так, как под валенком: длинно, с потягом. Один раз — показалось. Второй раз — не показалось.
— Подъём. Тихо. Лыжники.
Расчёт поднялся без единого лишнего звука — это мы отрабатывали с января. Клюев ушёл к «максиму», Соломин за ним с коробками. Я взял MG и второй номер из новеньких. Калужский, которому по чердачному делу ночью было нечего видеть, встал к ракетнице. По линии Недбайло Абонент унесла записку из трёх слов: «Лыжи. Слева. Тихо».
Бой на слух — особый жанр. Видеть нельзя ничего, стрелять на скрип — только патроны тратить, и мы лежали и слушали, как скрип собирается из отдельных ниток в полотно. Они шли развёрнуто, широко, и по ширине полотна я прикидывал: рота, не меньше.
— Метров двести, — шепнул Клюев.
Слух у него был деревенский, точный, но не совершенно.
— Сто восемьдесят, — поправил я. — Калужский. Свет.
Ракета вспорола метель — и метель осветилась изнутри, как простыня в кино. На простыне, растянувшись цепью, стояли фигуры в белом. Стояли — потому что свет застал их на полушаге, и первую секунду они решали неразрешимое: залечь в снег, которого по грудь, или бежать вперёд.
Секунды им никто не дал.
«Максим» повёл слева направо, я справа налево, с перехлёстом в середине, у Недбайло за двором заработал третий голос. Цепь легла — где сама, где нет. Вторая ракета, третья. Кто-то в белом бежал уже назад, и по бегущим мы не жадничали: метель их глотала на пятом шаге.
Соломин лежал при мне вторым номером и подавал ленту. Подавал правильно, без перекоса, и только когда всё стихло и я отпустил рукоятку, я услышал, как у него стучат зубы — ровно, с той же частотой, с какой он подавал.
— Замёрз? — поинтересовался я, хотя оба мы знали, что нет.
— Н-никак нет.
— Значит, замёрз, — решил я за него. — Запомни на будущее: после боя человек мёрзнет. Все мёрзнут, это от расхода тепла. Кто говорит, что ему жарко, — тот врёт или контуженный. Иди к печке, боец, погрейся. Ты сегодня ленту подавал, а лента — она половина пулемёта.
— А вторая половина?
— А вторая грелась об рукоятки. Иди.
Через двадцать минут скрип уходил, редел и растворился. Метель заметала всё, что осталось на поле, честно и быстро, как похоронная команда.
У нас потерь не было. У стрелков, стоявших левее, двое посечённых и один тяжёлый — парнишка из зимнего пополнения, пуля под ключицу. Санитарные сани ушли за врачом в посёлок, а везти тяжёлого по метели было нельзя, и его положили у нас, в тепле, — но тепло в марте в жилье было условным не смотря на печь.
И тогда Баранчуково наследство сработало само.
Машку вывели из денника и уложили рядом с раненым — она легла, как ложатся обозные лошади, умеющие спать не стоя, — и парнишку прислонили к её боку, завернув в две шинели. Лошадь дышала ровно, глубоко, и от каждого вздоха шло тепло, как от печки, только живой. Она не шевелилась три часа. Она вообще, по-моему, старалась дышать осторожнее.
К рассвету приехал врач, посмотрел, заштопал и распорядился везти. Парнишка, уже в санях, повернул голову:
— Лошадь… как звать?
— Машка.
— Спасибо, Машка, — выдохнул он и уехал.
К обеду история ходила по батальону, к вечеру — по полку, и в пересказах Машка уже сама находила раненых в поле и выкапывала их из-под снега. Я не поправлял. Во-первых, бесполезно, я