"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Испытания шли неделю, а в конце дед Никанор прошёл вдоль засеянного, снял картуз и объявил результат:
— Осенью будет хлеб. Свой.
Хлеб был деревенский, но бойцы радовались как за свой — от посевной веяло мирной жизнью.
* * *
Почта пришла посуху — впервые за месяц, сразу мешком, и в мешке нашлось три события.
Первое звали письмом Гринюку. Треугольник был надписан двумя почерками: адрес — женским, ровным, а сбоку, поперёк, печатными кривыми буквами шло: «ПАПКЕ». Гринюк взял его, повертел, поднялся и ушёл к саням — читать стоя, спиной ко двору.
Вернулся он через полчаса, сел на своё место, взял недоструганный черенок, отложил. Расчёт занимался кто чем, и все занимались этим в полной тишине.
— Живы все, — сообщил он наконец рубанку. — Лошадку получили.
— Ну! — обрадовался Клюев, который эту лошадку не видел, но слышал про неё, как все.
— Понравилась?
Гринюк помолчал. Потом полез в нагрудный карман, достал сложенный вчетверо тетрадный лист и развернул на колене, не выпуская из рук.
На листе была нарисована лошадь. Рисовал человек лет шести, уверенной рукой: четыре ноги, хвост трубой, грива в три черты и глаз — один, зато большой, добрый, на пол-лица. Лошадь была синяя.
— А чего синяя? — не удержался Соломин.
— Чем было, тем и покрасила, — Гринюк сложил лист по старым сгибам и убрал обратно в карман, к письму, которое писал с осени. — Синяя. Зато похожа.
Вечером того же дня он сел к коптилке, разложил своё вечное письмо — по строчке в неделю, я это письмо знал в лицо, оно старело у него в кармане вместе с гимнастёркой, — и дописал его разом, за один присест, страницу с половиной. Свернул, надписал и отдал Калужскому в отправку, первый раз на моей памяти не спрятав обратно.
— Про что дописал-то, Игнатьич? — тихо полюбопытствовал Шилов.
— Про всё, — отрезал Гринюк, и больше никто не спрашивал.
Второе событие адресовалось «пулемётчику Феде» — без фамилии, без части, и дошло, что характерно, быстрее иных заказных. Полевая почта выучила этот адрес, как Абонент выучил слово «Степаныч».
Писал Лапшин.
'Здравствуй, пулемётчик Федя. Твоё объявление нашло меня через четыре руки: его читали вслух в трёх командах, пока один старшина не вспомнил, что я — это я. Так что ты теперь и в розыске людей работаешь лучше установленного порядка, чем я нисколько не удивлён.
Живой. Рука срослась, к осени уже крутил рукоятки, но на фронт не пустили — оставили при учебном полку под Москвой. Учу новых на счетверённой. Рассказываю им про горизонт, высоту и три кольца, как тебе тогда, только у меня на это уходит месяц, а у тебя ушло полторы минуты, и до сих пор не понимаю, кто из нас двоих инструктор.
Про тебя тут ходит фольклор. Маршевые рассказывали речь какого-то сержанта с фронта: «Стреляйте, куда учили. Живите долго». Я сразу понял, чья школа, и теперь заканчиваю ей каждый выпуск, а на вопрос, кто автор, отвечаю: народ. Не обижайся, так надёжнее.
Одно у меня к тебе дело. Молодые не верят, что ты есть. Говорят: собирательный образ, вроде Козьмы Пруткова, нам замполит объяснял. Пришли, будь другом, справку, что ты есть. Посмеёмся, а я её в ленинском уголке повешу.
Живи долго, Федя. Лапшин.
Кстати — а тот ваш, второй, который на Березине воду в кожуха таскал вёдрами и сопел, — жив? Передай ему: без его вёдер я бы тебе про кольца рассказывать не успел'.
Про Вятку я ответил чистую правду: жив, ранен, комиссован и в настоящее время воюет с тремя штабами за право вернуться, причём ставки я лично делаю на него, а не на штабы.
Справку сочиняли всем расчётом и с удовольствием. Калужский вывел её на половине трофейного бланка, наградным почерком:
«СПРАВКА. Дана красноармейцу Лапшину в том, что пулемётчик Федя действительно существует. Основание: опись имущества пулемётного взвода, где значится лично. Приметы: семь классов, но хороших. Справка действительна до Берлина».
Подписали: я — за себя, Пилипчук — за достоверность, Векшин, к которому я понёс это, ожидая чего угодно, прочитал, дрогнул щекой и поставил ротную печать со словами:
— Первый документ в моей службе, который заверяет существование человека. В академии не проходили. Отправляйте.
От Вятки писем не было, и это было понятно: его письмо теперь писала армия, а армия пишет медленно, зато с резолюциями.
Третье событие случилось не с почтой, а из-за неё — вечером, когда письма были перечитаны по второму разу и в жилье стояла та особая тишина, которая бывает от свежих новостей из дома: каждый молчал о своём.
Соломин помогал Гринюку перекладывать инструмент — готовили ящик под завтрашнюю плотницкую — и на дне, под стамесками, наткнулся на свёрток. Тряпица, а в тряпице — очки. Проволочная оправа, кривая, самодельная. Вместо одного стекла — ничего, вместо второго — осколок бутылочный, зелёный, с трещиной поперёк.
— А это что за прибор? — Соломин поднял их к свету, и трещина блеснула.
Стало тихо иначе. Гринюк не обернулся, но спина у него остановилась. Шилов отложил шпагат. Клюев переводил глаза с очков на нас, что-то вспоминая, — при нём этих очков не доставали ни разу, но про них он слышать мог.
— Дай сюда, — Калужский поднялся.
Он взял очки у Соломина осторожно, за дужку, как берут чужой инструмент, и повернулся ко мне. И я увидел у него в лице вопрос — тот самый, который я год назад видел у него же над листовкой, над описью, над всякой бумагой, которой он не знал цены: можно?
— Показывай, — разрешил я. — Теперь твоё.
Калужский вышел на середину, к печке. Постоял. Голосов у него не было и не могло быть — какие у писаря голоса. У него было другое: память на порядок. Он видел тот утренний номер у кладбищенской ограды один раз — и запомнил его, как запоминал ведомости, до запятой.
Он ссутулился, вытянул шею, сдвинул невидимую фуражку на затылок — и, не пытаясь висеть голосом, произнёс с точной гмыриной интонацией, которую подчёркивала сама неподвижность лица:
— Повозка не