"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
— Превышение бугра над лугом — метров двадцать, — бормотал он себе под нос. — До гребня восемьсот. Прицел восемь… Пуля в середине склона пойдёт над землёй вот так. Плюс наши двадцать, минус подъём склона…
Он думал так же, как думал тот, — вслух и с карандашом, наклонив голову к бумаге. Очков у Калужского не было.
— Над пехотой в середине склона — метров пять запаса, — доложил он наконец. — Ближе к гребню меньше. Метрах в двухстах от траншеи запаса уже нет, там надо прекращать. — Он помолчал, проверяя что-то глазами. — А в середине можно. Если они друг другу на плечи не полезут.
Я отвернулся посмотреть на высоту, хотя и так всё помнил.
— Не полезут, — ответил я. — Им незачем.
— Вы уверены, товарищ сержант? Я это… ну, первый раз так считаю.
— Все когда-то считают первый раз, — кивнул я. — Правильно посчитал.
Он аккуратно сложил карту и убрал в планшет. Спрашивать, откуда я знаю, что правильно, не стал. За год привык к тому, что я знаю примерно всё, а об остальном убедительно вру.
Утром надо было договориться с пехотой, и это оказалось сложнее геометрии.
Первой ротой командовал всё тот же старлей — молодой, охрипший, наш постоянный клиент с Гнилова. После вчерашнего он хрипел ещё сильнее и смотрел на меня с подозрением, как смотрят на человека, который пришёл с хорошей новостью.
— То есть вы будете стрелять нам в спину.
— Над спиной, товарищ старший лейтенант.
— Разница?
— Метров пять. Калужский посчитал.
Старлей посмотрел на Калужского. Калужский стоял с планшетом и видом человека, которому только что доверили чужую жизнь, и он этим доверием немного гордился, а немного его боялся.
— А если ваш Калужский ошибся?
— Тогда я первым об этом узнаю и первым прекращу. Мне отсюда видно лучше, чем вам.
— Хреново вы меня успокаиваете, сержант.
— Я не успокаиваю. Я объясняю. — Я развернул перед ним карту. — Слушайте. Ваши идут цепью, как вчера, только не встают во весь рост. Пригнувшись идут, как под дождём. Над ними через луг идёт наш огонь — прямо в гребень, в ту точку, которая вас вчера положила. Как только цепь подойдёт к траншее на двести метров — вот сюда, к этой проплешине, — пусть ваш связной даст зелёную ракету. По ракете я переношу огонь на фланги и на обратный скат, чтоб к ним подмога не пришла. Дальше ваше дело.
— А если ракеты не будет?
— Будет. У меня ракетница для вашего связного с собой. И запасная.
Старлей помолчал. Потом взял у меня ракетницу, взвесил и сунул за ремень.
— Сам понесу, — просипел он. — Связному не доверю. Он у меня второй день.
Когда он ушёл, сзади подал голос Пыжов. Он всё это время стоял за спиной Клюева и честно пытался не спрашивать.
— Товарищ сержант, а если кто-то всё-таки встанет?
— Не встанет.
— А если высокий? Вот у нас в роте есть один, под два метра.
— Высокие на войне быстро учатся ходить пригнувшись, — вмешался Клюев. — Или не учатся. Тогда вопрос снимается сам.
Пыжов подумал над этим и, кажется, впервые за всё время решил, что лучше не уточнять.
Вторую атаку назначили на следующее утро.
Ночью мы вкатили станок на бугор за исходным и отрыли площадку. Работали молча, без фонарей. Рахим с Гринюком уложили под колёса доски, чтобы станок не повело на мягком грунте, и Гринюк проверил горизонт ладонью, как проверяют стол перед тем, как на нём что-то собирать. Клюев встал рядом со своим стволом: я решил работать в два пулемёта, по одному на каждую сторону горба, чтобы не зависеть от одной ленты.
Недбайло остался на фланге, на старом месте. Его задача была прежняя и честная: гасить всё, что оживёт на краях гребня.
Перед рассветом я проверил всё дважды. Прицел. Воду. Ленты. Кожух. Опять прицел. Рахим смотрел на меня с лёгким недоумением: обычно я проверял всё один раз, и быстро. Сегодня я не торопился.
Никто ничего не спрашивал. Взвод притих так, как притихает, когда чувствует, что сейчас будет что-то не совсем обычное. Даже Шилов, который по утрам обычно рассказывал, что где плохо лежит, сидел тихо у коробок.
Артподготовку дали на десять минут длиннее, чем вчера. Это было почти щедро.
Потом пехота пошла.
Я смотрел, как цепь поднимается с исходного и уходит вверх по лугу. Шли пригнувшись, как договаривались, и старлей шёл вместе с ними, в середине цепи, с ракетницей за ремнём. С гребня ударила четвёртая точка, та самая, из-за горба.
Я положил ладони на ручки.
Под Ушаковом я это уже делал. С другим пулемётом, в другой год, с другим расчётом. Тогда у меня за спиной стоял лейтенант, который посчитал первый раз в жизни. Сегодня за спиной стоял Калужский, который тоже посчитал первый раз и не знал, чью работу повторил.
«Ну что, Алексей Петрович, — подумал я. — Работаем».
Дал.
«Максим» ударил ровно и длинно. Лента пошла, Рахим повёл её ладонью. Очередь ушла вверх, над лугом, над цепью, и я видел, как над гребнем взлетает земля ровно там, где пряталась точка за горбом. Вспышки оттуда стали реже, потом сбились с ритма, потом замолчали.
Справа ударил Клюев, по второй точке. Со стороны это выглядело как пулемёты, которые стреляют в спину собственной пехоте, и мне на секунду стало не по себе, хотя цифры я знал. Цепь не легла. Цепь шла.
Пули шли над головами своих и уходили туда, куда им было положено.
— Пар, — доложил Рахим. Это слово он выучил неделю назад и с тех пор говорил его с тем же видом, с каким говорил «булькает».
— Вижу.
Цепь дошла до середины склона. Потом выше. Точка на гребне ожила ещё раз, коротко, и я придавил её снова. Калужский лежал рядом с трубой и считал вслух расстояние, как штурман:
— Триста пятьдесят до траншеи… Триста… Двести пятьдесят…
Зелёная ракета ушла в небо над проплешиной, почти точно там, где мы договаривались.
— Переношу!
Я довернул влево, на край гребня, где мог подойти немецкий резерв. Клюев так же ушёл вправо. Над