"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
— Охранение злое, — продолжил он. — Мы к нему уже раз ходили, в сентябре, соседним участком. Не дошли метров сорок. У них там слушач сидит, ночью в яме у проволоки. Уши как у зайца. Шорох услышал — ракета, пулемёт, и до свидания. Двоих я там оставил.
Я посмотрел на карту. Потом через плечо, в главный ход, где в кармане «Колодец» стояла под брезентом тележка с рупором. Кошелев сидел рядом на ящике и переписывал русскими буквами новый текст для Вожатого, шевеля губами.
— Серга, — начал я. — А если твоему слушачу будет что послушать?
* * *
Вечером мы собрались в блиндаже впятером: я, Серга, Калужский, Вожатый и Кошелев. Кошелев сначала не понял, зачем его позвали. Потом понял и снял очки.
— Вы хотите использовать установку для отвлечения, — медленно проговорил он.
— Хочу.
— Установка предназначена для устной пропаганды.
— Так мы и будем пропагандировать, товарищ старший лейтенант. Громко и долго. Просто в нужное время и с нужного места.
Кошелев надел очки обратно. Видно было, что внутри у него борются инструкция и что-то ещё. Что-то, что появилось вчера, когда он смотрел в трубу, как немецкие мины ложатся на пустую Избу.
— Продолжайте, — разрешил он.
Схему я нарисовал на обороте калужской картофельной карты — другой бумаги под рукой не нашлось, а эта всё равно лежала в архиве.
— Охранение у немца — здесь, напротив Прыща, правее нас. Разведка идёт туда. А передача пойдёт отсюда, с Сельсовета. Это левее на двести метров. Немец слушает, куда звук. Ему кажется, что всё интересное у него слева. Туда он смотрит, туда стреляет, туда кидает мины.
— А слушач? — спросил Серга.
— А слушачу будет очень громко. Когда над ухом орут на три километра, шорох в двадцати метрах не слышно. Проверено: в трамвае в час пик кошелёк у тебя из кармана вытащат, ты и не заметишь.
Вожатый кивнул с уважением знатока.
— Это верно, — подтвердил он и похвастался очень сомнительным. — У нас на кольцевой на «Вокзальной» каждый день вытаскивали.
Калужский добавил своё. Он с первой передачи смотрел в трубу на немецкое охранение, и у него было наблюдение, которое я сразу оценил.
— Они теперь ждут, — доложил он. — В конце. Когда Вожатый говорит «конечная». Вчера на второй передаче трое голову высунули к концу. Слушали. Потом один другому что-то объяснял, руками показывал. Спорят, по-моему, что это слово значит.
— То есть к «конечной» они смотрят на рупор, а не себе под нос.
— Выходит, так.
Я посмотрел на Сергу. Серга посмотрел на меня. Потом на Вожатого.
— Он может «конечную» подольше подержать? — спросил Серга.
— Могу, — ответил Вожатый. — Могу с объявлением пересадки. Это ещё секунд десять.
— Сколько весь текст?
Кошелев заглянул в листок.
— Минут семь, если медленно.
— Медленно, — попросил Серга. — Очень медленно. Как по кольцевой в гололёд.
Пулемёты я расписал отдельно. Прикрытие никто не отменял: громкоговоритель отвлекает, но от пули не спасает. Фомичёв с Рахимом стоят на Бане, стволом на правый фланг охранения. Клюев — на Прыще, по левому. Недбайло держит основную немецкую траншею, чтобы оттуда к охранению не пришла помощь. Если начнётся стрельба — все трое работают по своим секторам, а разведка отходит под их огнём. Сигнал на отход — красная ракета.
— А тележка? — спросил Вожатый.
— Тележка стоит на Сельсовете до «конечной». На «конечной» — звонок, и она уезжает на Избу. По Сельсовету потом прилетит, и пусть прилетает.
— А вы? — Кошелев посмотрел на меня.
— А я лежу рядом с вами и слушаю. Вы — на немецкий текст, я — на всё остальное.
Кошелев снова снял очки, протёр их и вернул на место. Это у него, как я уже понял, заменяло «есть».
Разведка ушла в час сорок.
Серга и шестеро его людей, в маскхалатах поверх ватников, с автоматами и ножами, без касок. Они перевалили через бруствер у Прыща и растворились в лощине, как будто их и не было. Я лежал на Сельсовете рядом с тележкой. Время мне считал Калужский, лёжа рядом с трубой и трофейными часами.
— Сколько им ползти? — шёпотом спросил Кошелев.
— Минут сорок. По картошке, по ручью, потом к проволоке.
— А если они раньше…
— Раньше не будут. Серга своё дело знает.
Кошелев замолчал. Он лежал в своей шинели на дне траншеи, прижимая к груди листок с текстом, и было видно, что это его первая настоящая ночь на переднем крае. Не с установкой. Вообще.
В два двадцать я тронул Вожатого за плечо.
Вожатый взял микрофон, отодвинул его на привычные двадцать сантиметров и набрал воздуха.
— ДОЙЧЕ ЗОЛЬДАТЕН!
Над нейтралкой покатилось. С немецкой стороны сначала была тишина, потом кто-то там заорал, потом коротко ударил пулемёт — не по нам, наугад, в сторону звука. Пули прошли высоко. Вожатый не сбился. Он читал ровно, медленно, с остановками, как будто за каждой фразой вагон подходил к платформе и открывал двери. Кошелев беззвучно шевелил губами вместе с ним, следя по своему листку.
Я смотрел вправо, туда, где в темноте у Прыща было немецкое охранение. Там было тихо. Ни ракеты, ни шороха. Только один раз оттуда взлетела осветительная, но не над лощиной, а левее, в нашу сторону, к Сельсовету. Немец светил туда, откуда шёл звук.
— Правильно светишь, — прошептал я немцу. — Туда и свети.
На третьей минуте немецкие миномёты положили две мины перед Сельсоветом. Недолёт. На пятой — ещё две, ближе. Земля посыпалась на брезент тележки. Кошелев вжался в дно траншеи и продолжал шевелить губами.
— Следующую положат точно, — предупредил я Вожатого одними губами.
Вожатый кивнул, не отрываясь от микрофона. Шла седьмая минута. Текст заканчивался.
И тогда Вожатый выдал «конечную».
Не так, как в первый раз, мимоходом. Он выдал её по всем правилам, с чувством, с паузой, как объявляют последнюю остановку поздним вечером, когда в вагоне остались одни уснувшие:
— КОНЕЧНАЯ! ВАГОН ДАЛЬШЕ НЕ ИДЁТ! ПРОСЬБА ОСВОБОДИТЬ ВАГОН! ПЕРЕСАДКА НА КОЛЬЦЕВОЙ МАРШРУТ — С ПРОТИВОПОЛОЖНОЙ СТОРОНЫ ПЛАТФОРМЫ!
Двенадцать секунд над нейтралкой гремело по-русски, на три километра, и немецкое охранение, я не сомневаюсь, в эти двенадцать секунд смотрело на рупор с тем же выражением, с каким мы смотрели бы на немца, который ночью