Майкл Харрисон - Вирикониум

К рассвету Ретц покинул здание, чтобы осмотреть яму, которую незнакомцы копали на дороге.

Та оказалась мелкой, и ее уже частично засыпало серым песком. Пройдя около мили, Ретц заметил мертвеца, полускрытого каменной кладкой — некогда углом здания. Теперь руины напоминали бортик высотой чуть больше чем по пояс.

Ретц опустился на колени и с любопытством принялся разглядывать мертвеца.

Человек лежал, словно упал на бегу, спасаясь от кого-то: его конечности были скрючены, а одна рука, очевидно, сломана. Он был крепко сбит, одет в свободную белую рубашку и черные молескиновые брюки, стянутые под коленями красным шнурком. Такой же шнурок был на маске в виде рыбьей головы. Рыба напоминала лосося с распухшими губами, печальными выпученными глазами и гребнем из жестких игл. Маска была сделана таким образом, что если стоять прямо, рыба таращилась своими стеклянными глазами в небо. Предплечье мертвеца обвивали изумрудные ленты. Их концы трепетали и шелестели на ветру. Рядом с тем местом, где упал незнакомец, валялся энергоклинок. Там, где лезвие прожигало щебенку, поднимался ровный столбик мелких ядовито-желтых крупинок.

Кто-то уже успел разуть мертвеца. Его голые белые ноги были украшены синими татуировками, которые напоминали выступившие вены.

Ретц пристально разглядывал его. Потом влез на обломки стены и задумчиво посмотрел на пустую дорогу; сначала в одну сторону, потом в другую. Куда бы ни забросили его старик и его птица, везде будет своя Матушка Були.

Минут через десять он уже нацепил одежду мертвеца. Она оказалась великовата. Да и с рыбьей головой тоже возникли проблемы — изнутри она страшно воняла. Но Ретц все же нацепил красную перевязь и привязал ленты. Теперь у него был энергоклинок. К тому времени, как Ретц закончил приводить в порядок свой гардероб, окончательно рассвело. Веки буроватых облаков снова поднялись над восточным горизонтом, где через все небо протянулись желтые и изумрудно-зеленые полосы, и Ретц увидел холм с крутыми склонами, которого раньше не замечал. Вершину холма венчали башни, старые крепостные стены и медные купола древней обсерватории. Ретц посмотрел в том направлении, куда ушли копавшие канаву. «Шроггс Ройд», — гласила табличка на углу разрушенной улицы, «…оный гвоздь». И дальше: «Рю Сепиль».

В тот день была сухая гроза. Мелкие пылинки падали со свинцового неба и кружились в воздухе.

В ту эпоху на Земле появилось семнадцать славных империй. Теперь эпоху называют Средними временами, а империи — Послеполуденными культурами. Лишь одна из этих империй имеет отношения к событиям, о которых пойдет речь. Остальные… Ограничимся тем, что сообщим, что все они перешагнули тысячелетний рубеж, но ни одна не просуществовала больше десяти тысяч лет. Каждой удалось раскрыть те тайны и достичь тех вершин, какие позволяла ее природа и природа Вселенной. И все они оставляли за собой хаос и умирали.

Имя последней записано на небе звездами, но прочитать его уже некому. Впрочем, это не столь важно. Куда важнее другое: люди этой империи умели создавать вещи прочные, почти неуничтожимые. Ее наследством стали устройства, которые, к счастью или к несчастью, даже спустя тысячелетия не утратили способности действовать. Она стала последней из Послеполуденных культур, а на смену ей пришли культуры Заката… и Вирикониум.

Более пяти сотен лет после окончательного краха Срединной эпохи Вирикониум (который тогда еще не назывался Вирикониумом) был просто скоплением небольших поселений, ограниченным на Западе и Юге морем, на Востоке — Неведомыми землями, а с Севера — Великой Бурой пустошью.

Его жители сумели выжить — в этом их главное достижение. Они не знали наук; они копались в грудах ржавых обломков, когда-то бывших индустриальными комплексами последней из Послеполуденных культур. Однако самые крупные свалки металла, машин и древнего оружия располагались на Великой Бурой пустоши, и ими владели Северные племена. Империя северян была обширна, но неплотно заселена. Две ее столицы — города-близнецы Гленльюс, что значит «Ущелье лилий», и Дранмор — откуда пошло это слово, никто не помнит, — представляли собой открытые всем ветрам, унылые, беспорядочно растущие поселения. Там в грубых кузницах прекрасные, хитроумные, неизвестно для чего предназначенные машины перековывались на мечи, а племенные вожди в пьяных драках отбивали друг у друга смертоносные бааны, выкопанные в пустыне.

Они были жестоки и ревнивы. Южане нашли их правление суровым и, в конечном счете, невыносимым.

Разрушить цивилизацию северян — если это можно назвать цивилизацией, — и вырвать у них власть удалось Боррингу-на-Лехту, сыну пастуха с Монарских гор, который собрал южан, укрепил их дух по-деревенски грубыми, но убедительными речами, и всего за одну неделю дочиста опустошил и Дранмор, и Гленльюс.

Он был героем. Всю свою жизнь он объединял племена. Он оттеснил северян в горы и тундру, вдаль от Гленльюса, и воздвиг город-крепость Дуириниш на краю Квасцовой Топи, где ржавчина и химикалии, намытые дождями с Великой Бурой пустоши, скапливались в трясинах и ядовитых болотах, а потом стекали в море. Таким образом он оградил Нижний Лидейл от власти Севера и обеспечил безопасность Квошмосту и Лендалфуту, которые только входили в рост.

Но самым великим из подвигов Борринга-на-Лехта стало возрождение Вирикониума, центра последней из Послеполуденных культур, который он сделал своей столицей. Он строил, где это было необходимо, расчищал давно забытые проезды, привозил из ржавых пустынь всевозможные диковины и произведения искусства — пока Город не засиял почти так же, как пятьсот лет назад. Такой Вирикониум мог дать свое имя империи. Да, Борринг был героем.

Больше героев не было — пока не пришел Метвен.

Борринг умер. Шли века, империя Вирикониума крепла, богатела и процветала. Однако теперь ее интересовало лишь собственное благосостояние, внутренняя торговля и мелкие склоки политиков. То, что начиналось славно, в крови и пламени побед, утратило величие духа.

Четыреста лет продолжался застой, а северяне зализывали раны и копили злобу. Потом началась тихая, затяжная война на истощение. Ее развязали южане, новое поколение бесхребетных, и северяне, которые научились выживать среди лютого холода, в дикой местности. Вирикониум чтил постоянство, поэзию и торговцев вином; их кузены-волки — только месть. Прошло еще сто лет. Волки понемногу продвигались вглубь империи… пока не встретили того, кто не был таким, как они, но понял их.