Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев
Бабушка не договорила — махнула рукой и поджала губы. Жест, надо думать, означал следующее: жених мог бы подыскать себе партию и получше. Но раз уж бог послал немую — надо брать, потому как иначе почтенный Дмитрий Аркадьевич продолжит и дальше жить в свое удовольствие.
Чего допускать, конечно же, было никак нельзя.
Впереди за низкой каменной оградой показалось кладбище. Сначала кресты, потом верхушки могильных плит, а уже за ними, чуть в глубине — то ли желтая, то ли бежевая ротонда с колоннадой. Благовещенская церковь, единственная на всю округу.
И весьма странного, надо сказать, вида: будто и не церковь вовсе, а чья-то загородная затея — только кресты на крыше выдавали. Даже колокольни не имелось. Колокола, как я потом разглядел, висели наверху, прямо между белых колонн.
На утоптанной площадке перед оградой стояли коляски и пара экипажей побогаче, а чуть дальше, к воротам, уже толпился народ — не густо, но и не пусто. Тойво придержал Сивку, свернул к обочине, а бабушка чуть привстала, щурясь — и тут же подобралась, поправила наколку.
— Вот и Елизавета Генриховна. Уже приехали.
Здоровенная черная карета стояла чуть в стороне от ворот, но почти у самой ограды. Богатая, на рессорах, не то что моя повозка. И тяжеленная — колеса вдавились в грунт на добрый вершок.
Лакей в ливрее уже распахнул дверцу, откинул ступеньку, и из кареты выбиралась пожилая дама в темном выходном платье. Неторопливо и с достоинством — как и положено знатной госпоже И не успела она ступить на землю, как второй лакей раскрыл над ней громадный черный зонт — хоть на небе не было ни намека на дождь, а блеклое солнце пряталось за верхушками деревьев.
— Вот ведь Елизавета Генриховна — ровесница мне, а будто годы не берут. — Бабушка оперлась на мою руку и спустилась из коляски. — Все такая же.
Я пригляделся. Ровесница бабушки — это семь десятков, а то и побольше, однако дама у кареты выглядела едва на шестьдесят. Держалась прямо, двигалась уверенно. Лицо моложавое, ухоженное, почти без морщин — да и те будто для приличия, чтобы уж совсем не расстраивать прочих старушек.
Раньше я бы, пожалуй, просто позавидовал чужому здоровью. А теперь знал, куда смотреть.
Зонт в пасмурный день. Лакеи, которые явно боятся не взбучки от строгой хозяйки, а чего-то такого, о чем стараются не думать. Глаза моргают впятеро реже, чем у прочих, корсет не шевелится, кружево на воротнике висит неподвижно. Живой человек так не умеет, даже если очень захочет.
Елизавета Генриховна стояла, улыбалась, оглядывала гостей — и не дышала.
Ну вот и познакомились. Я на мгновение даже нахмурился было, но тут же одернул себя и перестал глазеть. Подумаешь, вампирша… Они, хоть и пьют кровь, однако в целом ведут себя куда приличнее прочих нелюдей. Да и людей, если разобраться, тоже.
Эта вот пожаловала поздравить племянника с невестой. Ничего такого.
Бабушка устремилась к карете быстрым мелким шагом. Я за ней. Елизавета Генриховна увидела нас издалека и раскинула руки.
— Наталья Георгиевна! Голубушка!
Далее начались поцелуи, охи, «как давно не виделись», «да вы все молодеете» — и прочее, что полагается двум почтенным дамам, которые не встречались бог знает сколько. Елизавета Генриховна играла свою роль безупречно — ласковая, радушная, чуть утомленная годами. Старая барыня, каких в Петербурге и в уезде сотни. Только зонт над ней не шевелился, потому что лакей, который его держал, стоял как вкопанный и, кажется, сам старался не дышать.
Вдоволь наобнимавшись с бабушкой, Елизавета Генриховна перевела взгляд на меня. Осмотрела с ног до головы, будто оценивая, и на мундире задержалась — впрочем, лишь на мгновение.
— Наталья Георгиевна, это ведь Петенька, внук ваш? А до чего возмужал… Так бы и съела — какой красавчик!
Я изобразил учтивый поклон, но украдкой поморщился. Старая карга отлично знала, что и зачем говорит — конторские петлицы в Петербурге различил бы даже самый дремучий леший.
Когда наверху первый раз ударил колокол, гости тут и притихли и потянулись к воротам. А Елизавета Генриховна даже не сдвинулась с места.
— Я, с вашего позволения, тут останусь. Годы не те — всю службу стоять да ладаном дышать.
Я усмехнулся, и она подмигнула — быстро, так, чтобы больше никто не увидел.
По обе стороны дорожки стояли кресты и надгробия, кое-где из травы проступали края старых плит. Кладбище при церкви было небольшое, но ухоженное — оградки крашены, на некоторых могилах свежие цветы.
Освященная земля.
В последний раз я был в церкви еще перед Пасхой — с бабушкой, как всегда. До того, как волколак едва не выпотрошил меня на Сенатской, а после как-то не случалось. А может, сам нарочно не хотел… проверять.
Я ступил за ограду — и замер. Ждал чего-то. Толчка, укола или еще какой неприятности — вроде той, что вполне благоразумно опасалась Елизавета Генриховна. Раз уж я теперь и сам, строго говоря, не вполне…
Но ничего не произошло. На мгновение показалось разве что, будто кто-то взглянул на меня издалека — и махнул рукой, пропуская.
Я выдохнул. Негромко, чтобы бабушка не услышала. Особо верующим никогда не был, однако на душе сразу полегчало, чего уж там.
— Едут! — крикнул кто-то за оградой. — Молодые едут!
К воротам подкатило ландо, запряженное парой гнедых. Не четверка, но лошади крепкие, каждая не хуже нашего Сивки. И цены явно немалой — видно было, что на выезд хозяин не поскупился, подготовил все в лучшем виде. Кучер осадил, спрыгнул чуть ли не на ходу — и открыл господам дверцу.
Первым спустился жених. Я оглядел его, по привычке отмечая черты, как на службе. Дмитрий Аркадьевич Рагозин оказался весьма крупным мужчиной — выше меня на полголовы, грузным и широким в плечах. Лет тридцати с небольшим, с усами и темными кудрями с ранней проседью.
Лицо еще красивое, пожалуй, но оплывшее — годы беззаботной жизни не прошли для Рагозина бесследно. Его благородие изрядно напоминал отставного гусара, а может им и был, если уж успел повоевать в турецкую кампанию. Но со службы ушел рано — значит, или ротмистром, или вовсе в младших чинах.
За ним из