Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

— Не виновата, бабушка, — вздохнул я. — Только все равно нехорошо вышло.

— Ну прямо уж нехорошо. — Яга улыбнулась. — А как по мне — любо-дорого получилось.

Последнее слово она сказала совсем не как прежде. Голос зазвенел и разошелся эхом, словно кто-то тронул крохотные серебряные колокольчики — десять штук разом. Негромко вроде бы, но в печи перестало потрескивать, за окном смолкла ночная птица, и даже Лушка, кажется, забыла, как дышать. Будто тоже нарочно затихла, чтобы послушать.

А у меня в груди вдруг стало тесно, словно сюртук сделался вдвое меньше размером.

— Что, нравится, голубчик? — проговорила Яга нараспев. — Хороша я теперь?

Ничего в ней не изменилось. Напротив меня сидела все та же морщинистая хромая старуха. Красивой Яга, может, и была когда-то, но так давно, что еще мой дед на свет не появился. А скорее даже прадед.

Только пересохшие губы ответили сами, против воли.

— Хороша, — услышал я собственный голос. — Не бывает лучше.

— Ну так иди ко мне, голубчик, — позвала Яга. — Иди.

Я встал так резко, что лавка проехала по полу, и Лушка едва на ней удержалась. Опустевшая миска, которую я задел локтем, покатилась по столу. Внутри поднималась злость — будет еще старая карга мне голову морочить! — а ноги шли сами, как чужие.

Я упирался изо всех сил и все равно шагнул.

— Иди, — повторила Яга.

Еще шаг — и вдруг наваждение рассеялось. Щеку обожгло, и в ухе зазвенело так, что колдовские колокольчики разом смолкли. Лушка стояла рядом и трясла ладонью, глаза у нее сердито сверкали, а Яга сидела напротив смеялась.

От всей души, в голос — но уже своим, старушечьим смехом, мелким и дребезжащим.

— Ай да умница, внученька! — Она утерла глаза краешком платка. — Сообразила, что делать.

Спасибо Лушке, наверное, полагалось сказать. Только почему-то не хотелось. Зарядила она, конечно, для дела, чтобы морок сбить, но и со зла тоже. Будто разом за весь месяц, что я к ней носа не казал. А может, просто обиделась, что вот так к старухе и пошел, как теленок на веревочке.

— И где ж ты себе такого кавалера взяла, внученька? — Яга перестала смеяться и прищурилась. — Другой бы от такой силы уже в ногах у меня валялся. А этот — упирается. — Она посмотрела на Лушку. — Пошто притащила?

Лушка съежилась. Мне-то Яга ничего не сделает: государев человек как-никак, за мной и Контора, и Регламент, и лично Полоцкий. У которого, пожалуй, на любую колдунью управа найдется, если надо.

А вот с Лушки в своем ведьминском цеху спросят. Там Яга над всеми старшая, и если решит наказать — небо с овчинку покажется.

— Притащила, потому что я попросил, бабушка. Очень надо было. — Я шагнул вперед и оперся на стол, нависая над Ягой. — Если надо — с меня спрашивай, а ее не трогай.

Та улыбнулась. Только не по-доброму, как давеча над щами, а с любопытством.

— Ну вы даете, деточки. — Яга хмыкнула. — Одна лезет, куда не просили. А второй выгораживает. — Она усмехнулась, но тут же нахмурилась. — Не по чину мне с тебя спрашивать, Петруша, а то бы уже спросила. А за нее не бойся — не трону. Уж больно толковая. Да и характер имеется.

Она посмотрела на Лушку. И глядела долго, как барышник глядит на товар, прежде чем ударить по рукам. Будто прикидывала что-то про себя.

И, наконец, решила.

— Ладно уж, ступайте себе, пока я добрая. — Яга махнула рукой. — А ты, — Она повернулась к Лушке, — еще заходи. Чайку попьем, расскажешь, чего нынче в Петербурге творится. Только не забудь — я ведь и осерчать могу.

— Не забуду, бабушка, — ответила Лушка.

Она поклонилась — низко, в пояс — и попятилась к выходу. Я двинулся следом. Натянул в сенях мокрые ботинки, спустился с крыльца и уже внизу обернулся.

— А ты не знаешь, бабушка, куда Лада могла податься? — спросил я. — Что от жениха сбежала — это понятно: ей, считай, всего ничего по земле ходить осталось. Только и в воду возвращаться, видимо, не хочет.

— Я бы тоже не хотела. — Яга усмехнулась. — У хозяина реки нрав крутой. Прибить, может, и не прибьет, но накажет крепко. Не зря боится… — Она вдруг прищурилась, глядя поверх наших голов. — Да и вам, пожалуй, испугаться пора бы.

Я не сразу понял, в чем дело. Лушка сообразила быстрее: вцепилась мне в локоть и дернула, разворачивая к реке. Вода, которая еще недавно стояла мертвая и густая, как вакса, вдруг зарябила. Пошла волнами, плеснула о берег.

И начала прибывать.

Река поднималась быстро, однако без суеты. Сперва затопила берег, потом пошла еще выше и уже там встала, и по мокрой земле к избе потянулись тоненькие ручейки. Они добежали до черных столбов и замерли, не тронув — дальше воде ходу не было.

Невиданное зрелище — но Яга то ли умело скрывала чувства, то ли и вовсе не удивилась. Вышла на крыльцо следом за нами и встала у перил, сложив руки на переднике. Будто ждала кого-то: одни гости за порог, другие на порог.

А река тем временем забурлила, откуда-то густо запахло тиной, и в десятке шагов от крыльца вдруг показалась чья-то макушка. Водяной поднимался неторопливо, как по ступеням, и шагал прямо к нам.

Ростом он оказался пониже меня. Зато кряжистый и широкий, будто его не тянули вверх, как лешего, а наоборот — сбивали, пока не вышло крепко. Седые космы до плеч отливали зеленым, как озеро у берега, где стоит ряска. Бороду водяной заплел в косицу, и не для красоты, а чтобы не мешала. Кожа у него была задубелая, обветренная и чуть сизая, словно у рыбака, который полвека не слезал с лодки, а по щеке и шее тянулись старые шрамы.

Первым делом почему-то подумалось — воин. Не солдат и не гвардеец из караула у Зимнего, а из тех, что ходили по рекам на ладьях лет этак с тысячу назад. Про летописных варягов и новгородских ушкуйников рассказывали на лекциях в университете, и я тогда, помнится, представлял их примерно такими: невысокими, крепкими и непременно при оружии и в доспехах.

Доспехов у водяного не имелось — только одежда, самая обычная… Хотя, пожалуй, не совсем: длиннополая рубаха с косым воротом, шаровары, сапоги — но поверх жилетки из пятнистой нерпичьей шкуры на плечах вместо плаща лежала мокрая сеть с запутавшейся тиной.

А вот топор на боку висел. Не из железа или стали —