Фамильяр - Ли Бардуго

Бланка Котадо умерла в лазарете для нищих, ее труп пронесли по улицам вместе с трупами других бедняков, а приходские служители попутно собирали милостыню на отпевание отошедших в мир иной. Лусии, тогда десятилетней, вспомнились слова матери, истинные молитвы, которые ей надлежало твердить, тайное эхо у нее в голове. В эту игру они с матерью играли вдвоем – говорили одно, а думали другое, и отголоски древнееврейского передавались Лусии по наследству как надтреснутые тарелки. Лусия не знала, слышит ли ее Бог, когда она молится в прохладном сумраке Сан Хинес, и понимает ли Он язык, на котором она говорит. Иногда она тревожилась об этом, но сегодня ей хватало иных забот.

Она вышла из церкви с восточной стороны и оказалась в разбитом рядом саду со статуей кормящей Приснодевы. Может, это Руфь, говорил отец, а может, Эсфирь. Но мать Лусии происходила из рода ученых мужей, и она шептала: эти статуи не для нас. Ноги пронесли Лусию по извилистой улочке, которая вывела ее на площадь у Ла Дескальсас, а потом – к кирпичному дому с вырезанной на двери виноградной лозой. Лусия заглядывала сюда раз в пару недель, но была готова приходить хоть каждый день, имейся у нее такая возможность. Она всегда брала собой корзину со свежим бельем на случай, если у кого-то возникнут к ней вопросы – тогда она притворится, что несет его для служанки Хуалит. Но вопросов ни у кого не возникало. Лусия умела быть незаметной.

Однажды она увидела, как из тетиного дома вышел покровитель Хуалит – Виктор де Паредес. Затянутый в черный бархат, он забрался в еще более черный экипаж и словно растворился в пучине тьмы, в закутке ночи, который отказывался уступать место полуденному солнцу. Не желая навлекать на тетю лишние расспросы, Лусия прошагала мимо двери Хуалит, будто направляясь в какое-то другое место, но не удержалась и заглянула в экипаж. Ей удалось различить только сапоги де Паредеса и вжавшегося в угол напротив него худощавого, болезного вида молодого мужчину с ровной сияющей кожей, белесыми волосами цвета голубиной грудки и глазами, блестящими как перламутр. Встретившись с ним взглядом, Лусия испытала странное чувство, как если бы воспарила, оставив башмаки на земле, поэтому заспешила дальше и вернулась, только когда исполнилась уверенности, что экипаж уехал. В то время еще стояла зима, и Лусия поразилась, увидев, что на миндальных деревьях, выглядывающих из-за ограды дома Хуалит, распустились бутоны – на ветвях подрагивали пышные белые цветы.

Сегодня ни миндального цвета, ни чернильно-черного экипажа перед домом не обнаружилось, тетя Хуалит сама открыла Лусии дверь и с улыбкой пригласила войти.

Черный бархат и крахмальное кружево ныне были в моде, и Хуалит завела привычку носить их на выход с тех пор, как стала Каталиной де Кастро де Оро, содержанкой Виктора де Паредеса. Но в собственном доме с элегантным двориком, где журчал фонтан, она носила цветастые шелковые кафтаны, а ее густые темные волосы волнами ниспадали на плечи, источая аромат мелиссы.

Лусия знала: все это – ради нужного впечатления. Мужчины вроде Виктора де Паредеса любили экзотику, и Хуалит пробуждала в своем покровителе интерес даже поболее мелегетского перца, который прибывал в Испанию в утробах его кораблей. Суда де Паредеса никогда не тонули, как бы ни бушевали моря, и столичные жители шептались: это знак, что ему благоволит сам Бог. Но здесь, в этом дворике, де Паредес ворковал, что его талисман удачи – Каталина де Кастро де Оро, и Лусия нередко задавалась вопросом, не приворожила ли каким-то образом Хуалит своего патрона, ведь ее благополучие напрямую зависело от него.

– Что-то не так, – сказала Хуалит, как только закрыла дверь. Словно железными щипцами, она схватила двумя пальцами Лусию за подбородок и уставилась ей в лицо.

– Если отпустишь меня, раскрою тебе эту тайну.

Хуалит фыркнула.

– Говоришь сердито, но я чую страх.

Она махнула Лусии, приглашая ту расположиться на низкой софе в углу дворика, обложенной богато расшитыми подушками. Узоры были отнюдь не мавританские, но достаточно вычурные, чтобы вызывать у де Паредеса ощущение, словно он вкушает запретный плод. Эта обстановка подходила Хуалит. Все в ней было мягким, роскошным – ее медового оттенка кожа, ее сияющие глаза. Лусия часто жалела, что ей не досталась хоть капелька тетиной привлекательности, но Хуалит только цокала языком и говорила: «Ты недостаточно мудра, чтобы извлекать выгоду из красоты, Лусия. Растратишь ее как гроши».

Ана, служанка Хуалит, поставила на низкий столик вино и тарелку с оливками и финиками и легонько потрепала Лусию по плечу, словно любимого питомца. Ана, дородная женщина с седыми косами, уложенными кольцами на затылке, была единственной тетиной прислужницей. Она любила играть в карты и жевать анисовые зерна, но самое главное – Ана не сплетничала.

– С чего ты взяла, что ей можно доверять? – спросила Лусия, когда служанка ушла.

– У нее были сотни возможностей предать меня, но она не воспользовалась ни одной. Если Ана дожидается удобного случая, то умрет раньше, чем сумеет улучить момент. – Хуалит разлила вино по крошечным нефритовым чашечкам и добавила: – Почему ты только сейчас спрашиваешь? И что тебя взволновало? У тебя такая впадина между бровями, словно тебе в лоб пику воткнули.

– Позволь мне пожить здесь, – сама того не ожидая, попросила Лусия. Осень уже вступила в свои права, и листья виноградной лозы, что оплетала колонны во дворике, сменили цвет на ярко-рыжий, иные уже облетели, обнажив серые завитки ростков и отсутствие ягод, которые давно были собраны и отправлены сушиться. – Я не могу вернуться в тот дом.

Испытывать страх и презрение к донье Валентине было противно, но жалеть ее, наблюдать, как она несет свое одинокое бдение у окна в ожидании мужа, едва замечавшего жену, – попросту невыносимо.

– Твой отец никогда не простит мне твою опороченную невинность.

Лусия скривилась.

– Я покину дом Ордоньо с больной спиной, коленями в мозолях и руками, шершавыми, как наждак, зато моя драгоценная невинность останется при мне.

Хуалит лишь усмехнулась.

– Именно.

Лусия испытала соблазн разбить нефритовую чашечку о каменные плиты. Но слишком уж вкусным было вино и слишком она ценила эти полчаса, которые проводила, поедая финики и слушая рассказы Хуалит о жизни королевского двора. Когда мать Лусии умерла, и их семья, и без того пребывавшая в шатком положении, оказалась на грани краха, Лусия понадеялась, что Хуалит разрешит ей работать у себя в доме, но отец, который в то время мыслил достаточно ясно, запретил даже думать об этом. «Начнешь трудиться