Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 - Юрий Розин

— Сторожи, — строго сказал ему я.

Он боевито мявкнул.

Дверь открылась. Солнце на крыльце было уже по-майски теплым. Я вышел, и за спиной она закрылась тоже сама.

Изумрудный дом стоял в старом центре, в переулке за Плотиной, и я проезжал мимо него, наверное, раз двадцать, не зная, что это он. Три этажа темного камня, ставни с уличной стороны не открывались так давно, что краска на них была одного цвета со стеной.

Свой дом у рода в столице был всегда, старейшины его содержали, но без главы в нем почти не бывали, и большой зал открывали только на съезд. Я вошел в дверь, которую мне открыл человек с изумрудным камнем в оправе очков, и поднялся по лестнице один. Так было положено: тот, за кого голосуют, входит последним, к самому открытию голосования, а что говорят о нем в зале до этого, его не касается.

В голове было тихо. Я привык к этой тишине за двадцать минут на извозчике, но в зале она стала еще заметнее: много людей, много голосов, и ни одного внутри. Ощущения, что я иду на плаху, не было, но мысли о возможном исходе занимали разум, тут было ничего не поделать.

Зал занимал весь второй этаж, в два света, с окнами под потолком, и в их лучах стояла пыль. Людей было человек двести, все стояли, стульев почти не было. А посреди пола, вровень с паркетом, был вмурован камень.

Темный, шириной в два шага, с пятигранной выемкой, такой же, что и у грозовского камня, у которого меня окунали в купель. Паркет расходился от него, как круги по воде.

Гул от дверей пошел на убыль, но не сразу, волной. А потом через зал ко мне пошел человек, и я узнал его раньше, чем он дошел: красное лицо, купеческий сюртук, зеленый камень в перстне на толстом пальце. Лука Матвеич Жаров, новоградский хлеботорговец.

— Приехал, — сказал он и обнял меня при всех, крепко, пахло от него дорогой и хлебом. — Ты рад, это я вижу.

— Рад, Лука Матвеич. Жаль, что не удалось выбраться на пироги.

— Пироги никуда не делись. Выиграешь, приедешь главой, съешь двойную порцию.

Старейшины были у камня, но не вместе. Явский сидел на единственном стуле с высокой спинкой, Парская стояла в двух шагах от него, прямая, как всегда, и смотрела в зал. Жгутов сидел на простом стуле поодаль, трость между колен, и вот он на меня как раз смотрел.

Распорядитель вышел на середину и сказал, что наследник прибыл и что съезд открыт. Больше ничего. Тишина сделалась полной. Я знал, что сейчас говорить надо мне.

— Меня зовут Петр Воронов, — начал я. — Многие из вас меня не видели никогда, и это нормально, я три года наследник и не ездил по городам, я работал. Я мастер-артефактор, у меня лавка в столице, и лавка в Грозове.

Я помолчал. Косая полоса света из-под потолка лежала на паркете, до камня ей оставалось шага два.

— Чего я хочу для рода? Я хочу, чтобы за Смарагдовых решали Смарагдовы. Этой весной многие из вас видели другое: чужая Грань решает, кто из вас поедет в день голосования в отъезд, а кто останется без кредита. Так не должно быть. Богатства я вам не обещаю, это не по моей части. Не обещаю власть. Я обещаю, что при мне никто чужой не будет решать, кому из вас приходить в этот зал.

Было тихо, потом в тишине кто-то сказал, негромко, но так, что услышали все:

— Лавочник.

Это был грузный человек у левой стены, в шубе, хотя на дворе стоял май. Я повернулся к нему.

— Да. У меня лавка, и я в ней торгую и чиню артефакты. Работа моя честная, и мне за нее не стыдно.

— Чужак, — сказал другой голос, молодой, из середины.

— Кровь говорит иначе, и это проверили при всех. Если кому-то купели мало, я не знаю, что еще предложить.

— Человек двора, — сказал третий, сухой, у окна.

— Со двором я знаком, не скрываю. Я делал для двора вещи, и двор меня за них отблагодарил, вы читали газеты. Но дела рода двор не решает и при мне решать не будет.

Парская за все это время не повернула головы. Если бы она сейчас сказала за меня хоть слово, это могло бы как минимум дать Жгутову возможность уцепиться за ее необъективность.

Распорядитель посмотрел на часы.

— Без четверти. Господа, прошу к ящику. Кто голосует здесь, в своих городах не считается.

Ящик стоял под окнами, простой, из темного дерева, с двумя отделениями внутри и дырой сверху, в которую входила рука до локтя. Шар брали из корзины, опускали руку, и там, внутри, он падал глухо, направо или налево, по звуку этого было не понять.

Приемная машинка стояла на столе у той же стены. Ящик, похожий на грозовский, только побольше, при нем человек Ложи с ножницами резал ленту по мере того, как она выходила, и подавал распорядителю. А тот читал вслух. За или против.

Я считал про себя и понятия не имел, чего ждать в следующую секунду. По тетради я помнил, кто мне писал и кто не ответил. А вот что они сделали, когда дошли до машинки, по тетради было не прочесть.

Наконец, голосование через ящик закончилось, проголосовали все присутствующие. Верхний короб сняли и шары быстро пересчитали дважды.

— «За» — сто двенадцать! — объявил распорядитель. — «Против» — восемьдесят четыре!

Я посмотрел в зал.

— За! — объявил распорядитель, подойдя к человеку у приемной машинки. — Против! За!..

Человек с ножницами поднял руку. Лента не выходила. Он постучал по ящику пальцем, как стучат по часам, но лента не вышла все равно.

— Линия стоит, — сказал распорядитель в зал.

Зал зашумел. Я оттолкнулся от стены и пошел к столу, не быстро, потому что бежать мне было некуда. Линия не умерла сама. Я чувствовал ее: тонкая мана, которая шла от ящика в стену и дальше, была на месте, ее просто давили.

Давили оттуда, где на кованой подставке у стены горел светильник. Я не стал ничего трогать руками. Я поднял ладонь, и подставка раскрылась сама, на глазах у всего зала: кованый лепесток отошел от стержня, другой, третий, и внутри, на дне, обнаружилась плоская коробочка размером с