Фамильяр - Ли Бардуго

Умей я совершать настоящие чудеса, вы бы так беззаботно не смеялись, подумала Лусия.

Позже вечером она разобрала прическу госпожи – косы были такие тугие, что лицо Валентины словно обвисло, когда Лусия их распустила. Она принялась расчесывать прядь за прядью; волосы у хозяйки были невыразительного оттенка – нечто среднее между русыми и темными, вяло текущая река волос.

– Так не может продолжаться, – сказала Лусия, не нарушая ритма расчесывания, удивляясь и радуясь тому, как основательно прозвучали эти слова.

Валентина схватила Лусию за запястье. У состоятельных дам таких рук не бывало. Слишком много всего Валентине приходилось делать по дому, и мягкостью ее ладони не отличались.

– Может – или я выкину тебя на улицу.

Но хватка у Валентины была как у женщины, которая цепляется за влажную веревку, боясь выпустить ту из рук и пропасть в море. Которая смотрит, как набитый гостями корабль – светящийся галеон, полный сплетен и удовольствий, – уплывает вдаль.

Лусия встретилась с Валентиной взглядом в зеркале.

– Что-то я сомневаюсь.

– Чего ты хочешь?

– Денег.

– У меня нет денег.

– Тогда у меня нет чудес.

Валентина вынула из левой мочки серьгу с круглой жемчужиной. Та даже отдаленно не походила на желтоватые глянцевитые капли, что висели в ушах у ее гостьи. Однако это была единственная жемчужина, которую Лусия вообще держала в руках.

Конечно, толку от жемчужины было мало. Попытайся Лусия продать украшение, ее обвинят в воровстве. И все же, засыпая на полу в погребе, она сжимала серьгу – свое личное сокровище – в руке, словно луну, которую достала с неба, пусть даже такое и невозможно.

Лишь через десять дней Лусии позволили сходить на мессу.

Донья Валентина изобретала сотни неотложных поручений, которые препятствовали выходу Лусии из дома.

– Можешь сходить в церковь в следующее воскресенье, – недовольно заявила госпожа. – Этого всяко достаточно.

Лусия уставилась на только что ощипанную дичь, которую предстояло зажарить к сегодняшнему званому ужину. Было нечто укоризненное в наготе этих бледных пупырчатых телец. Пальцы все еще ныли от выдергивания перьев.

– На кону моя душа, – сказала Лусия, понизив голос, словно подслушать их мог сам дьявол. – Этого явно достаточно.

Лусия знала, что ради места за нужным столом Валентина не моргнув глазом обречет ее на вечные муки, но для Лусии было опасно не появляться в церкви, не причащаться и не исповедоваться. Она наблюдала за Валентиной в тусклом свете кухни, за тем, как госпожа пытается нащупать тонкую грань между мелкими чудесами и преступным ведьмовством.

– Агуэда… – начала было Валентина.

– Я хожу на мессу в церковь Сан Себастьян, – сказала кухарка.

– Но…

Валентина осеклась – тесак Агуэды, которым та решительными ударами отрубала головы дичи, четко передавал сообщение: я кухарка, а не дуэнья.

– Что ж, ладно, – сказала Валентина. – Но давай без проволочек. Буду ждать тебя обратно через час. Не понимаю, как можно столько времени исповедоваться, если тебе и покаяться-то не в чем.

Меня занимают убийственные мысли, хотела сказать Лусия, но все же сдержалась. За час она никак не успеет дойти до Хуалит и вернуться, но в церковь точно нужно наведаться. Хоть ноги отдохнут, пока она будет молиться на коленях.

Гадая, почему Валентина так твердо настроена не выпускать ее из дома, Лусия свернула на улицу, что вела к церкви Сан Хинес, и перед ней возник мужчина в бархате и мехах.

– Сеньорита?

– Приберегите монеты, сеньор. Я добродетельная женщина, – громко возмутилась Лусия, порадовавшись тому, что вокруг достаточно прохожих. Состоятельный мужчина обращается к служанке только с одной целью.

– Сеньорита Котадо, я служу в доме Ольмеда, и госпожа поручила мне узнать, не захотите ли вы сменить нанимателя. Она готова предложить вам лучшее жалованье и жилье.

Лусия замедлила шаг.

– Вы предлагаете мне работу?

– Моя госпожа предлагает.

– Это уважаемый дом?

– Весьма уважаемый.

– Я подумаю, – сказала Лусия, и прозвучало это странно, потому что ей хотелось прокричать «согласна!».

На соседней улице она увидела телегу – ту загружали вещами и мебелью. Все остальное просто выкидывали на обочину. Лусия подивилась, не умер ли кто, но затем поняла, что дом опустошают люди альгвасила инквизиции[8]. Они разрубили топором крышку сундука, запертого на замок; прохожие, опустив головы, спешили мимо, не желая попадаться трибуналу на глаза.

– Книги и документы, – сказал один из орудовавших в доме, и сундук с возможными уликами для суда погрузили в телегу.

Будь благодарна, твердила себе Лусия, сначала сидя, потом стоя на коленях в узком ряду церкви Сан Хинес. Подумай о доме Ольмеда. О новой работе в семье побогаче, о жалованье повыше. Она нащупала в кармане жемчужину. Может быть, Господь направляет ее на этот путь.

Лусия подумала о книгах, которые люди альгвасила погрузили в телегу. Как с ними поступят? И как поступят с человеком, который собирал их, бережно укладывал в сундук, – с тем, кто, возможно, больше никогда не вернется домой? Будут пытать, приговорят к каторге или тюремному заключению, отправят в ссылку, монастырь или на смерть. Все это страшно. Все это вероятно. Но встретить в Мадриде печальную участь можно было сотней разных способов, и далеко не все из них имели отношение к инквизиции.

Бланка Котадо умерла в лазарете для нищих до того, как Лусия и ее отец сумели разыскать и забрать ее. Лусии не хотелось сейчас думать о матери, гадать, кто омывал ее тело и протестовал ли ее дух против молитв, что читали над покойницей. Левеят хамейт[9], шептал отец, бредя за своей любимой, когда ее, обернутую в льняной саван, будто муху, спеленатую пауком, несли вместе с остальными нищими из лазарета в церковь.

Левеят хамейт. Мицва. Мицва. Отец рвал на себе рубашку, его голос становился все громче, пока напуганная Лусия не оттянула его в сторону. Молчи, умоляла, упрекала она его, не в силах сдержать слез. Молчи, иначе заберут и тебя. Лусия была слишком юна и не понимала, что происходит. Знала лишь, что тело матери забрали священники и что, если отец не прекратит причитать, кто-нибудь его услышит; пойдут слухи, наговоры, которые в конце концов достигнут ушей инквизиторов.

Лусия отмахнулась от этого воспоминания. Тяжко было не столько от горя, сколько от стыда, который она ощутила, вспомнив, как отец съежился у стены, как блестели его глаза, как губы бормотали запретные фразы. Я так свою жизнь не закончу. Ни подобно матери, погребенной где-то под камнями возле церкви, ни подобно отцу, брошенному в безымянную могилу. Лусия нащупала в душе