Храмовница - Елена Александровна Тимофеева
Захныкал Вильмин малыш, во сне отлежавший матери руку. Она переложила его на другую, развязала ворот рубахи, выпростала большую, налитую грудь, дала ребёнку. За ночь мальчик обмочил и штанишки, и рубашку, Вильма сняла с себя передник, и в него завернула дитя. Теперь и передник был мокрым. Зофья увидала, сняла свой, подала сестре.
Вильма укутала ребёнка в сухое, и, пригревшись на руках матери, малыш уснул. Кто-то из детей постарше попросился по нужде, и Зофья свела его в дальний угол, дала старое ведро. Чистый сарай, тут припасы хранятся: соль, мука, зерно, на пол гадить не можно!
Согнанные в амбар, проведшие ночь взаперти, не знавшие о судьбе своих близких, женщины проживали утро нового дня, следуя привычному распорядку. Веря в добрые силы, они сами творили добро, не ведая, что всё уже в прошлом, и не важна теперь чистота одежды и помещения для припасов. Думы, потребы, желания солнцепоклонников больше ничего не весили в этом мире, где ценно было только золото.
Послышался топот копыт десятков коней, и женщины замерли, вслушиваясь. Солдаты возвращались с рудника. Сейчас выпустят. Должно, досталось мужикам на орехи! Мало что оброк удвоили, а теперь придётся и золотом платить ежегодную дань! Пропади ты пропадом, государь Аль Магруф, бездонная глотка!
Лязг дверного засова разорвал напряжённую тишину, ударил хлыстом по натянутым нервам. Люди вскочили на ноги, бабы похватали ребятишек, и все сгрудились вместе, тесно прижавшись друг к другу в едином предчувствии неотвратимой, страшной беды.
С рывка распахнулась дверь. На пороге стоял главный, щурил злые чёрные глаза. Тонкий, крючковатый нос делал его похожим на грифа — дурную птицу, жрущую всякую падаль. Два солдата пришли с ним, целили из арбалетов в безоружных женщин и детей. Их доспехи были забрызганы чем-то тёмным, и селяне не сразу осознали, что это кровь… Их мужей и братьев кровь!
Крючконосый оглядел толпу, рявкнул:
— Вот их жрица! Взять её!
Двое солдат схватили Демиру, заломили руки, так что суставы хрустнули, потащили на улицу. Она задохнулась от боли, в глазах потемнело, вскрикнуть не могла и будто через стену услышала глухой приказ:
— Сожгите их всех!
Бабы страшно закричали и, закрыв спинами детей, бросились на солдат. Но не успели пустить в ход ни ногти, ни зубы — стрелки разрядили арбалеты…
Демиру бросили наземь, и, пока вязали за спиной руки, она видела, как упали замертво Вильмина свекровь и вдова, принявшая в свой дом скальда Бойку. Тяжёлые сапоги убийц прошлись по ним, и, громко хохоча, они расшвыривали в стороны детей, хватая за косы приглянувшихся девушек.
Здоровенный детина с пучком рыжих волос на выбритой башке тащил Вильму, намертво вцепившуюся зубами в его руку, орал от боли и бил её по голове пудовым кулачищем. Вильма не размыкала челюстей, как волчица в последней, смертельной схватке. Кровь заливала ей глаза, и вдруг она резко дёрнула головой, вырвав кусок плоти из руки солдата, кинулась на него, сбила с ног и вгрызлась ему в горло.
Её дитя лежало бездыханным у мешка с солью, пятно крови темнело на стене, и целая лужица натекла с разбитого затылка ребёнка, замочив Зофьин передник и превратив в рубины белые кристаллики рассыпанной соли.
Вильму оттащили от бьющегося в агонии солдата и пинали в голову, в живот, в спину, топтали ногами. Демира видела, как железная подкова чёрного сапога встала на горло сестре и опустилась…
Жрица Солнца охрипла от крика, но продолжала кричать, билась головой о землю, моля богов лишить её зрения. Но те, кто правят людскими судьбами, оглохли, ослепли, отвернулись. Никто не пришёл на подмогу в тот кровавый рассвет последнего дня племени.
В храме Солнца жриц учили магии света, любви и добра. Демира могла взять с неба солнечные лучи и согреть ими, осветить, утешить самое печальное сердце, прогнать из души скорбный мрак. Она несла свет истины, свет знаний, делилась светом с каждым, кто в нём нуждался. Она верила, что свет способен очистить самую тёмную и грешную душу, но оказалась бессильна против такого чудовищного зла.
Демира видела, как два солдата приволокли Зофью, бросили на землю, поросшую мелкой гусиной травкой, завернули подол платья на голову, разбросали в стороны тонкие руки.
Демира слышала сухой треск хрустнувших запястий под тяжёлыми подошвами сапог и страшный крик сестры.
Демира видела, как с плотоядной ухмылкой расстегнул штаны и упал на Зофью тот, кто гордо звался мужчиной и воином, кто по долгу защищать был обязан.
И, увлечённые насилием, они не заметили Рику, подбежавшую сзади. Где нашла она ржавые вилы без черенка? Нашла ведь где-то, разглядела, ухватила и ударила в широкую спину, под которой вздрагивало, вбиваемое в землю мощными толчками, тело её младшей сестры.
Мерзавец взвыл, захрипел, тяжело заваливаясь набок, а меткий стрелок у амбара зарядил и навёл арбалет...
Короткий тяжёлый болт пробил Рике ключицу, отшвырнул её почти туда, где лежала связанная Демира. Она уже не кричала, лишь немо разевала рот, корчилась на залитой кровью траве. А стрелок упёр ногу в спину убитого, вилы, Рикой вонзённые, выдернул, подошёл к ней, оглядел равнодушно и всадил пруты ей в живот, прошил насквозь. А потом сбросил перевязь и шагнул к Зофье... А после него пришёл черёд позабавиться тому, кто держал её руки, встав на них сапогами.
Это длилось без конца — кровь, крики боли и отчаяния, хохот душегубцев, плач детей, проклятия, стоны умирающих. Демира видела всё, но не падала в милосердную пучину беспамятства или безумия.
Высоко поднялось солнце над амбаром, ставшим огромным жертвенником, когда подошёл предводитель и досадливо бросил:
— Да жгите их всех! Ещё добро вывозить!
И опять она видела всё! Как оставшихся в живых изнасилованных, избитых женщин; перепуганных, зарёванных детей затолкали обратно в сарай, закрыли тяжёлую дверь, задвинули скрипучий засов и подожгли с четырёх сторон навес рогозовой крыши.
Взревел огонь, пожирая сухой настил, полился вниз, на стены. В амбаре дико закричали люди, качнулась дверь, но крепкий засов, на совесть откованный деревенским