Стрела, монета, искра - Роман Евгеньевич Суржиков

Хармон Паула Роджер был не из тех, кого волнуют чувства, переживания и прочие душевные материи. «Поступают по велению сердца» обыкновенно те, у кого между ушами манная каша вместо мозгов. Умный человек всегда знает, что он делает и зачем. В том, что делаешь, и в том, что говоришь, должен быть смысл — иначе зачем зря трясти руками и языком молоть, верно?

Хармон Паула всегда поступал по смыслу. Он-то прекрасно сознавал, что делает и для чего. Он колесил по империи за тем, чтобы выручить побольше за свои товары. Нанимал людей по-своему ловких, но в чем-то порченых, с ущербом — потому что такие люди обходятся дешевле и служат беспрекословно. Хармон имел трех женщин — по одной в Альмере, Южном Пути и Короне, — за тем, что возить жену с собой было бы утомительно и хлопотно, шлюхи грязны и заразны, а обходиться без женщины месяцами — тоска. Хармон легко разгадывал людей и говорил с ними так, как сами они говорили бы с собою, и ни с кем никогда не спорил, ведь споры — пустые расходы, а дружба — прямая выгода.

Еще примерно раз в луну Хармон Паула наведывался в храм. Иногда, если месяц был прибыльным, мог и пожертвовать агатку. Зачем? Ну… Всяко может случиться. Возишь вот в фургоне под скамьей арбалет с болтами — и не то чтобы особо стрелять приходилось, но мало ли. Или пузырек серебрянки на дне сундука — говорят, она ожог заживить может. Вроде и пожара-то ты не видал уже лет десять, ну а вдруг. Или взять сизый мор: может пройти мимо, а вдруг зацепит? Кто знает…

Стояла зябкая облачная темень, когда Хармон вошел в собор Святой Леоноры. Прошел между скамьями, уселся на полпути от портала к алтарю, с которого холодно глядела беломраморная Праматерь. Скамьи были пусты, но сесть к алтарю ближе он отчего-то не решился. Вечерняя песнь уже отзвучала, под сводом храма царила гулкая тишина. Молиться в такой тиши было неловко. Хармон проворчал еле слышно для самого себя:

— Святая мать… я вроде живу как следует… Не получаю удовольствия от страданий, не беру чужого, тружусь усердно… Надеюсь, ты мною довольна. Дай силы дальше жить и работать — ничего другого не прошу, остальное сделаю сам.

Он глянул на скульптуру. Мраморная Леонора не изменилась в лице, но Хармон, видать, попривык к ней. Ему подумалось, что теперь Праматерь смотрит теплее.

Хармон вспомнил о письме и вынул конверт, подсел поближе к масляной лампе на одной из колонн.

— Кто пишет тебе, друг мой? — раздался сзади мягкий голос, и человек в синем плаще опустился на скамью рядом с торговцем.

О-о-о. Хармон Паула Роджер знался с великим множеством людей — всяких, разномастных: стражников, крестьян, благородных, ремесленников, купцов, игроков, воров. Человек, что сел рядом с ним, отличался от всех. С любым другим Хармон Паула говорил бы на языке собеседника, а с отцом Давидом выходило совсем иначе.

Хармон пожал ему руку, а после обнял.

— Рад встретить тебя, — сказал Давид, — и в особенности рад встрече в священной обители.

— Да я это… — Хармон отчего-то застеснялся. — Я давно уж в храме не был, и решил вот…

— Послушать веление сердца? — Давид улыбнулся, морщинки у его глаз образовали лукавые лучики. — Я знаю, ты этих слов не терпишь. Во всем должен быть смысл, а?

— Ну…

— Во всем и есть смысл, поверь. Просто мы не всегда его знаем… Как идут твои дела? Какими новостями порадуешь?

Кому другому Хармон тут же выдал бы слушок того сорта, какой зацепил бы человека, и тот воскликнул бы восторженно: «Да, да, истинная правда! Вот и я о том же!» — и дальше говорил бы он, а Хармон слушал. Но отцу Давиду торговец рассказал сперва про шелковый голод в Литленде, потом — про пьянчугу Доксета и про нового наемника, и о грабителеях в Шестимильном лесу… Хармон долго говорил, не умолкая, а Давид где улыбался, где хмурился, где покачивал головой.

— Зачем ты отпустил главаря шайки? — спросил святой отец.

— Ну а надо было зарезать его?.. Я же не лорд, чтобы судить.

— Я и не говорил, что ты сделал неверно. Просто любопытно, отчего ты поступил именно так.

— Знаешь, — по правде сознался Хармон, — бывают такие хороводы, в какие я влезать не хочу. Я взял монету; завтра, может статься, с меня возьмут монету, а после, возможно, снова я. Эта пляска мне знакома. Но вот если сегодня по моему приказу Джоакин перережет чью-то глотку, то завтра… Словом, неспокойно мне будет завтра, понимаешь?

Давид покивал.

— А охранник твой новый, говоришь, хорош?

— Весьма. — Хармон рассказал коротко историю Джоакина, прибавил в конце: — Только больно уж фантазер. Намечтает себе этакого: он, видишь, замок себе будущий запланировал.

— Бедняга, — печально молвил священник. — Если бы парень жил в грязи и при том о ней же, родимой, и думал — был бы много счастливее.

Хармон уважительно улыбнулся.

— Вы, святые проводники, умеете слова наизнанку выворачивать, этого у вас не отнимешь. Нет, смотри, я вот о чем. У тебя есть золотой эфес, и ты хочешь, чтобы через год был не один, а три эфеса. Вот это я понимаю, умное желание. А коли имущества на агатку, а мечтаний — на баронство, то это же мучение. Мимо любого замка проезжаешь, каждую карету видишь — и всякий раз завидуешь. Все равно что евнуху в бордель зайти… уж прости, отче, что в храме о таком заговорил.

— Умное желание… — Давид усмехнулся. — Ловко сказано, Хармон, не зря люблю беседы с тобой. Только знаешь, не бывает такого. Человек не выбирает, чего ему желать — умный ли, глупый ли. Желания приходят как голод или жажда. Весь твой выбор — выполнить желание или нет. Еще можно просто закрыть на него глаза, позабыть о нем.

— Чем плохой выбор? К чему мечтать о том, чего не сможешь получить?

— По моим скромным наблюдениям, из людей живее те, которые желают и мечтают. А иные, ничего не желающие, будто бы спят.

Хармон возразил, распаляясь. Давид развел ладонями и ответил:

— Я лишь сказал мои рассуждения, а истина одним богам известна. И