Дэн Абнетт - Warhammer 40000: Ересь Хоруса. Омнибус. Том II

В помещениях космического корабля стать призраком было просто. Его звуки были многочисленны, громки и предсказуемы: скрипы и стоны каркаса, гнущегося при перемещении, ритмичный пульс двигателей, разговоры экипажа и наполовину слышный, наполовину воображаемый шум горячего нейтронного потока с внешней стороны корпуса. Множество звуков, множество мест, где можно спрятаться.

Даже слишком просто.

Все воины тени должны были проходить испытания, поскольку без настоящих испытаний способность растворяться терялась. Только став тенью, воин мог двигаться сквозь них, не выдавая себя. Только когда на него по-настоящему охотились, мог он достичь того состояния, которое позволяло раствориться, добившись идеального камуфляжа. Эта защита не была совершенна, разумеется, и невидимых воинов не было, но для Шарроукина тень стала таким союзником, что он был все равно что невидим.

Немногие на «Сизифее» обладали достаточным охотничьим мастерством, чтобы выследить воина из Гвардии Ворона, поэтому он рисковал и выбирал пути, на которых возможностей спрятаться было меньше всего. Он прервал бег по кораблю и скрылся под потолком проходного коридора, обхватив пальцами изгибающиеся трубы. Шарроукин проследил, как под ним прошли два воина из Железных Рук. Ветераны-морлоки.

Сильные, суровые, отважные, сумевшие выжить.

Сумевшие выжить, как и он.

Нет, не как он, — у Железных Рук было кое-что, чего у Шарроукина не было.

У них были узы братства. А Никона Шарроукин был один.

Шарроукин, спасенный из предательской бури Сабиком Велундом, избежал резни на Исстване-V, пройдя на волосок от гибели. Он был смертельно ранен, пути с планеты не было, и ему удалось спастись лишь вместе с травмированными произошедшим воинами Десятого легиона. Железные Руки хотели сражаться, погибнуть вместе со своим побежденным примархом, но Ульрах Брантан отдал последний приказ: уйти, перегруппироваться, выжить.

Дать отпор.

Шарроукин плохо помнил те первые дни, слишком тяжелы были раны, слишком сильно повреждено тело. Но неизменно вспоминался некто с резким голосом, склонившийся над ним в апотекарионе на корабле, куда его принесли.

— Ты не умрешь, Гвардеец Ворона, — произнес тогда голос. — Не позволяй слабой плоти предать тебя, особенно после того, как ты столько пережил. Я получил удар от Фениксийца, но до сих пор жив. И ты также будешь жить.

Голос не допускал ослушания, и он подчинился. Шарроукин выжил и излечился, но он был один, он был отрезан от своего легиона и не знал, что случилось с его генетическим отцом.

Железнорукие знали, что их примарх мертв, и это сделало их твердый дух несгибаемым. Но Шарроукину не было известно, что случилось с Кораксом. Спасся ли он после резни или стал чьим-нибудь кровавым трофеем, прибитым к штандарту, — тотемом, как голова Ферруса Мануса?

Определенность дарила спокойствие и силу, некую уверенность, способную излечить шрамы на сердце, но Шарроукину, для которого судьба его примарха оставалась загадкой, приходилось существовать в сумеречном чистилище, метаться между надеждой и отчаянием, а воображение рисовало ему все более ужасные картины того, что произошло с его потерянным отцом, и он все сильнее падал духом.

Было ли лучше не знать, что случилось с Кораксом? Будет ли легче, если он узнает, что тот мертв?

Он уже много месяцев размышлял над этими вопросами, но к ответу так и не приблизился. Лишь определенность даст ему облегчение, но у разрозненных останков их легионов определенности было немного.

Морлоки двинулись дальше, не заметив его, и Шарроукин бесшумно спрыгнул на палубу. Он вынул из ножен идеально скользящий гладий, не издав ни звука, и проследовал по коридору, выискивая клочки тени, в которых смертные глаза не заметят большей черноты, исследуя все закутки благородного корабля.

Шарроукин почувствовал, что воздух похолодел, и понял, что приближается к апотекариону. Его органы чувств были настроены улавливать микрозвуки, предвосхищавшие движение и присутствие, поэтому он услышал шепот, обозначавший, что кто-то приблизился к двери с другой стороны. Он прыгнул к противоположной стене, оттолкнулся от нее и зацепился за переплетение изогнутых труб: шипящих железных и обвисших резиновых. Он влился в прячущую его темноту, став частью теней и понизив производительность доспехов — превратившись в черного призрака во мраке. Дверь отъехала в сторону, выпустив клубы холодного воздуха и скрип соприкасающихся броневых пластин. Звуки доспехов с противоположного конца коридора за дверью поведали Шарроукину, что вход в стазис-камеру Брантана охранял Септ Тоик. По решетчатому полу загремели шаги, и Шарроукин знал, что из коридора выйдет Атеш Тарса, еще до того, как тот действительно показался, осунувшийся и изможденный.

Апотекарий Саламандр остановился, чтобы потереть основаниями ладоней алые глаза, в которых Шарроукину было так сложно что-либо прочитать. В них не было зрачков или отметин, позволявших судить о характере, и они были пусты, как линзы легионерского шлема. Он устало выдохнул, когда дверь закрылась, и Шарроукина охватило сочувствие к Саламандру. На нем лежала обязанность сохранять жизнь мертвому, и он должен был продлевать агонию воина, который заслуживал покой и конец своих страданий.

Тарса посмотрел наверх и улыбнулся.

— А пол чем не нравится?

Шарроукин так удивился, что едва не лишился опоры.

Сомнений быть не могло, Тарса смотрел прямо на него. Гладий в руке задрожал, глубоко укоренившиеся инстинкты приказывали ему упасть на обнаружителя и убить, но Тарса не был врагом. Поэтому Шарроукин вложил короткий меч в ножны и спрыгнул на пол. Выпрямившись, он склонил голову набок.

— Ты меня увидел, — сказал он.

— Разумеется, — ответил Тарса. — Иначе к кому бы я обращался?

Шарроукин посмотрел в красные глаза Тарсы, пустые, как полированный гранат, но не разглядел в них никакой аугметики, которая могла бы объяснить, как Тарса сумел его увидеть. Шарроукин был скорее заинтересован, чем раздражен, хотя тот факт, что его так легко заметили, и задевал профессиональную гордость.

— Обычно меня не так просто обнаружить, — сказал он.

— Не сомневаюсь, — согласился Тарса. — Но когда видишь, как огнерожденные, немногое может ускользнуть от внимания. Особенно в темноте.

— Все легионеры хорошо видят в темноте, — сказал Шарроукин.

— Но не так, как мы, — ответил Тарса, повернулся и продолжил свой путь по коридору. — Пройдешься со мной?

Шарроукин кивнул и поравнялся с апотекарием, неосознанно подстраиваясь под темп его шагов, чтобы скрыть шум собственных.