Жорж Ле Фор - Вокруг Солнца

— И такая гипотеза не заключает в себе ничего невероятного, — согласился профессор.

Сломка взглянул на часы и с изумлением вскричал:

— Что за дьявольщина! Мы давно уже должны быть на Венере, а между тем…

— Мне кажется, мы совсем не двигаемся с места, — подтвердил Фаренгейт.

— Нет, двигаться-то мы двигаемся, — заявил Гонтран, — только не в вертикальном, а в горизонтальном направлении.

После минутного наблюдения путешественники убедились, что Фламмарион был прав: аэроплан несло куда-то в сторону сильным воздушным течением.

— А ведь нам надо спускаться, спускаться скорее, во что бы то ни стало. Иначе дело может кончиться очень печально, — взволновался профессор.

— Наш парашют очень легок, — проговорил Фаренгейт.

— Или, вернее, атмосфера здесь слишком плотна, — поправил его инженер.

— Но что же делать?!

— А нельзя ли уменьшить поверхность парашюта и, стало быть, степень сопротивления его внешней среде? — высказал предположение Гонтран.

— Это можно, — одобрил его приятель. — Ведь селеновое кольцо — не сплошное, а состоит из плотно соединенных между собою пластинок; можно вынуть их часть.

Инженер, без дальних рассуждений бросился к борту, вскочил на него и начал карабкаться по одному из канатов. К сожалению, сила тяжести здесь оказалась далеко не такой, к какой Сломка привык на Луне: ему приходилось напрягать все усилия, чтобы не сорваться.

Михаил Васильевич, Гонтран и Фаренгейт со страхом смотрели на гимнастику Сломки.

Наконец, инженер взобрался к кольцу, игравшему роль зонта парашюта. Тут силы окончательно его оставили, и он готов был выпустить из оцепеневших рук спасительный канат. К счастью, одна из ног инженера нащупала на канате узел; опираясь на него, Сломка удачно влез на плоскость кольца и начал отрывать от него одну пластинку за другой.

Мгновенно дело приняло другой оборот, и парашют начал быстро падать.

— Слезайте, слезайте! — закричал профессор, заметив это. — Мы падаем!

Сломка моментально соскользнул по канату и очутился среди своих спутников.

Прошло несколько минут. Парашют со свистом несся вниз, рассекая густые облака.

Вдруг страшный удар разразился вокруг них, словно залп из десятка батарей. В то же мгновение ослепительное пламя кровавым блеском озарило сгустившиеся тучи.

— Гром! Молния! Гроза! — в один голос вскричали путешественники, инстинктивно зажмуривая глаза от невыносимого блеска.

Когда они открыли их, то увидели, что парашют уже вышел из слоя облаков. Зато им грозила другая, неминуемая опасность: внизу расстилалась необъятная ширь моря, кипевшего клокочущими валами!

Все четверо похолодели от ужаса.

— Корабль! Я вижу корабль! — вдруг вскрикнул Фаренгейт, заглушая своим голосом завывание бури.

Действительно, на поверхности моря плыло под парусами какое-то судно.

— Тем лучше! Авось догадаются спасти нас! — пробормотал Сломка, крепко пожимая, быть может в последний раз, руку своего друга.

Через мгновение парашют упал на поверхность Венузианского океана, и налетевшая волна скрыла во влажной пучине профессора Осипова с его спутниками.

Через две минуты после того, как парашют был поглощен волнами, на поверхности Венузианского океана показалась чья-то голова.

Это была голова Джонатана Фаренгейта.

Несмотря на критическое положение, американец сохранил все свое хладнокровие. Уже не в первый раз приходилось ему терпеть кораблекрушение: во время многочисленных переездов с коммерчески целями, из Америки в Европу и обратно Фаренгейт не раз бывал на волосок от гибели.

Наученный опытом, он, вместо того, чтобы судорожно уцепиться за тонувший парашют, постарался поскорее оставить его и выплыть на поверхность. Здесь американец осмотрелся кругом и, заметив на горизонте плывшие суда, решил добраться до одного из них.

Задача была нелегкая: океан кипел, как в котле, вздымая седые валы, горами поднимавшиеся к небу; но Фаренгейт не смущался, надеясь на свое искусство и силу мускулов. Он медленно, но настойчиво продвигался вперед.

Огромная волна, набежав сзади, покрыла смелого пловца своею массою. Когда она прошла, и голова Фаренгейта снова показалась на поверхности Венузианского океана, ужасная действительность заставила американца испустить крик ярости и отчаяния.

Кораблей на горизонте более не было. Были они лишь обманчивыми призраками или в этот момент их успело поглотить бушевавшее море?

Напрасно он оглядывался по сторонам, всюду виднелась однообразная водная пустыня, всюду катились с глухим ропотом седые валы. Казалось, само небо было точным отражением бушевавшего океана: словно бешеное стадо косматых чудовищ, неслись разорванные тучи, сливаясь на горизонте с морскими валами. Лишь временами зловещее зарево молнии прорывалось сквозь мрачную облачную завесу, и фосфорический блеск ее освещал разнузданную стихию.

Фаренгейт почувствовал, что сердце его сжимается от предсмертной тоски, что руки его бессильно опускаются.

К чему бороться? К чему бесполезно продолжать мучительную агонию? Разве может быть хотя слабая надежда на спасение у пловца, одиноко носящегося по свирепым волнам неведомого океана? Американец с отчаянием скрестил руки и почувствовал, что холодная пучина влечет его в свои влажные недра.

«Человечество, обитающее на Венере, — писал Камиль Фламмарион, — должно представлять значительное сходство с нашим. — Между прочим, вероятно и сходство в моральном отношении. Можно, правда, думать, что так как Венера появилась позже Земли, то и население ее моложе земного. Можно предполагать, не находятся ли Венузианские народы еще только на степени развития людей каменного века? Но в точности вопрос этот решить невозможно; во-первых, развитие жизни на Венере могло идти совершенно иным путем, чем на Земле, а во-вторых, благодаря лучшему климату этой планеты Венузианское человечество может быть гораздо деятельнее земного. Как бы то ни было, лучшее заключение, которое можно вывести на основании наших сведений о настоящем состоянии Венеры, это то, что жизнь на ней не должна особенно отличаться от существующей на нашей планете».

В истине заключения знаменитого астронома первым убедился его однофамилец, Гонтран Фламмарион.

Открыв глаза, он сначала не поверил своим глазам, что он жив, но осмотревшись по сторонам, он увидел два неподвижных тела, лежавших на том же ложе, где лежал и он сам.

Это были тела профессора Осипова и Вячеслава Сломки.