Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Он остался стоять. Трость в опущенной руке, Бенихиме в ножнах, спит.

Щели маски держали его. Ни узнавания, ни интереса, ничего: просто незнакомец, мелкий, пахнущий спрятанной силой.

И чёрный не ударил. Он стоял в боевой стойке, готовый, собранный, — тело низко, передние лапы под удар, — и не бил. Ждал, что сделает малый, и это было ново: в прошлый раз он бил первым.

Урахара сделал шаг. Рейацу дрогнуло предупреждением, не угрозой. Он остановился. Между ними было метров двенадцать.

Закат горел за складами, и золотое ложилось на всё сразу: на чешую, на маску, на поля шляпы, на сложенный веер. Две тени лежали на асфальте, длинные, вытянутые к востоку. Они стояли и смотрели друг на друга, и никто не двигался.

Не помнит боя, — думал Урахара. — И всё-таки не бьёт.

На левом плече у чёрного белел шрам, в том месте, где Бенихиме вошла и соскользнула по кости. Затянувшийся, бледный, почти незаметный на чёрном.

Первым шевельнулся чёрный, и шевельнулся не к атаке, а к уходу. Развернулся медленно, держа Урахару в углу зрения, тем же углом, тем же движением, что и в прошлый раз. Тело повторяло то, чего голова уже не помнила.

Гарганта ждала за складами. Он шёл к ней, не торопясь, не оглядываясь.

Урахара поднял левую руку открытой ладонью, тем же жестом, каким закончил тот бой. «Иди с миром» и «до встречи» одновременно. Чёрный этого не видел: он шёл спиной.

И всё-таки замедлился. На полшага, не больше. Голова не повернулась, щели маски не сдвинулись. Просто следующий шаг вышел короче предыдущего. Может, шрам заныл. Может, тело сказало голове что-то невнятное, вроде постой, здесь уже было.

Он не остановился. Пошёл дальше.

Урахара опустил руку и сказал негромко, ровно, в спину уходящему:

— Урахара Кисукэ.

Два слова в закрывающуюся щель, тому, кто не знает языка, не поймёт и забудет прежде, чем дойдёт до песка. Глупо. Урахара знал, что глупо, и говорил именно поэтому. Щель сомкнулась, воздух дрогнул, и ничего не произошло.

Он постоял ещё немного в пустом проулке. Закат догорал. Ветер стих, и листья на тополе замерли.

— Ну? — Йоруичи ждала на пороге и подняла голову, когда он подошёл.

Урахара сел рядом. Колени щёлкнули оба, по очереди, как всегда. Трость он положил в траву.

— Смотрел на дерево, — сказал он. — Не ел. Меня не вспомнил. Ушёл сам. — Он помолчал. — Я сказал ему своё имя в закрывающуюся дверь. Он не понял.

— Зачем тогда?

— Затем, что в следующий раз он придёт и не будет помнить ни дерева, ни меня, ни моего имени. И я скажу снова. И он снова не поймёт. — Урахара раскрыл веер, посмотрел на него, сложил. — И я скажу ещё раз. Шрам в его плече помнит то, что забывает голова. Однажды моё имя ляжет туда же, куда лёг шрам. Глубже головы.

— Это долго, — сказала Йоруичи, помолчав.

— У меня есть время.

Кошка встала, прошла два шага и легла заново, привалившись боком к его ноге. Урахара опустил ладонь ей на спину. Шерсть была тёплая от нагретых за день досок. Йоруичи не шевельнулась и не сказала больше ничего, и это было лучшее, что она могла сделать.

Гарганта закрылась за спиной, и мир снова стал тихим — не той натянутой тишиной, что бывает перед охотой, а обыкновенной, всегдашней: мёртвая луна, белый песок, чёрное небо без звёзд. Здесь ничего не двигалось и ничего не звучало, и пахло только песком, а песок не пах ничем.

Грим стоял и дышал, вбирая холодный воздух пустыни и выпуская его обратно, и тело медленно остывало от чужого мира. Там, за гранью, было горячо и плотно, каждый вдох давил полнотой, каждый запах бил, каждый звук лез в щели маски. Здесь не было ничего, и это было своё.

Зачем он туда ходил, Грим не помнил. Не помнил, что видел, где стоял, на что смотрел, кого чуял. Голова пустела всякий раз после возвращения, и он давно перестал этому удивляться: был «там», теперь «здесь», а между «там» и «здесь» лежал провал, мягкий и ватный. Провал не болел, он просто был.

Грим сделал шаг, и песок мягко просел под лапой, потом второй и третий, и тело само вошло в медленный ровный ритм пустыни, в котором нет спешки, потому что спешить некуда. Направление он выбрал то, какое подвернулось: не на юг, не на запад, не к лестнице, а просто в сторону — обратно в никуда. На четвёртом или пятом шаге плечо дёрнуло, и он замедлился.

Это была не боль. Боль Грим знал хорошо, боль была честной и понятной, от неё уклонялись или её терпели, и оба действия давно стали привычкой. Здесь было другое, для чего у него не нашлось бы названия, даже если бы он умел называть: будто кто-то зацепил шрам изнутри крючком и тянул. Не сильно, но тянул, и тянул назад, за грань, туда, откуда он только что вернулся и куда дверь уже закрылась.

Свои шрамы Грим знал наперечёт и читал их, как читают карту. Змеиная полоса на левом боку осталась от змея, которого он съел давным-давно, ещё низким рангом. Щиток на правом плече врос в шкуру и стал бронёй — гладкая костяная пластина съеденного своего, чужая кость, теперь своя. Рог Скола на виске был обломан — короткий обрубок чужого рога, вросший в кость. Каждый шрам говорил одно и то же: здесь было больно, здесь было смертельно, здесь кто-то умер, и этот кто-то теперь часть меня.

Тот, что на левом плече, был другим. Он шёл наискось, от ключицы к лопатке, затянувшийся и бледный на чёрной шкуре, и Грим не помнил ни руки, которая его нанесла, ни того, как это было. Он знал только, что шрам свежий и что он не от своих: не рваный, не грязный, без зубчатого края, какой оставляют зубы. Ровный и чистый, от чего-то тонкого, острого, рассчитанного. От того, кто бьёт не зубами.

И он тянул. Грим тронул его когтем, и шрам отозвался всё той же тягой, от которой хотелось повернуть голову туда, где ничего не было. Он и повернул — увидел песок, луну, небо. Дверь закрыта, шва нет, мир цел, а шрам всё равно тянет.

Третий, — толкнул он, как