Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский
Странный звук долетел откуда-то из-под ног.
Поручик удивленно опустил глаза. А дезертир корчился на сером камне. И было непонятно плачет он или смеется:
– Свобода… Это вы называете свободой? Отлавливать людей, как рабов, на улицах. И пускать их на мясо, как скот!
«Что он несет?»
Может, этот тощий помешался?
А бородач сплюнул на дорогу:
– Как скот? Может быть. Но чего ж вы сами не идете, чего прячетесь, как трусливые животные?
– Действительно… За такое не жалко умереть! За ваших полицаев на каждом углу, за тюрьмы для несогласных.
– Врешь! Тюрьмы для врагов и предателей.
– Конечно. Кто скажет слово поперек – ваш враг. А кто сомневается – предатель. И потому вы закрыли границы, чтобы не разбежались из такого рая?
Виктор молча рассматривал лежащего на дороге человека. А тот сипло добавил:
– Только все равно бегут – лесами, горами, реками. Не удержите вы их, не удержите…
Где-то за деревьями хлопнул еще один выстрел. Но обе фигуры почти не двинулись. И поручик тоже не сводил с них глаз.
Он ждал объяснения – чего-то, опровергающего безумный рассказ.
А кучер лишь лениво пожал плечами:
– Зачем бегать? Границы открыты. Для всех, кроме обязанных отдать долг Державе.
– Не подскажешь, когда это я брал у нее взаймы?
– Когда родился с членом и яйцами – как мужик. Хотя, конечно, это не про тебя!
– Только родился я на пару лет раньше… Когда Державы еще не было в помине.
– Тупой совок. Она была и будет!
– Пока есть оружие и деньги из-за бугра – за которые вы нас продали!
Виктор прищурился, рассматривая дезертира. Качнул головой:
– Ого, как запел… С чужих голосов? Знаешь, что с такими бывает?
– А какая теперь разница? – на длинном, лошадином лице мелькнуло что-то вроде улыбки.
– Разница появится. Если поедешь не к нам, а в другое место. Там обойдутся без лишней болтовни!
– Ну, спасибо… за болтовню. И за то, что били арматурой, гноили в яме без еды и воды…
– Просто хотели сделать из вас людей!
– Но мы и есть…
– Нет, – почти грустно вздохнул кучер. – Вы уроды, из-за которых все и тянется столько лет!
Поручик растерянно моргнул.
«И с кем же они так бесконечно воюют?»
Была догадка. Только в нее не хотелось верить. И даже знакомые слова складывались в слишком муторную картину.
А голоса продолжали звенеть в наполненном ароматами воздухе. Кругом была весна, но эти двое ее не замечали.
– …Говоришь, продали вас? Да я бы даром отдал миллион шкур, вроде тебя, за нормальную помощь. Чтобы везде выбить оккупантов – до последней деревни, до самых границ!
«Каких оккупантов?»
– …И вернуть нашу землю!
Краснея, словно от трудной работы, кучер пинал тело у своих ног.
– …А ты против, дерьмо? Ты бы хотел капитуляции?
Михаил поморщился. Хотя тот, кто корчился под ударами, по-прежнему не вызывал симпатии.
– Я бы хотел… чтобы тюрьма рухнула! – донеслось из клубившейся над камнем пыли.
И в это перекошенное, неприятное лицо прилетело зеленоватым ботинком – так, что брызнула кровь, смешиваясь с пылью.
Багровое с серым.
– Не надо, – поручик шагнул ближе, сжимая кулаки.
Он все еще слишком мало понимал. Но так было нельзя.
Только сделать что-то не успел.
Зашуршала трава, захрустели кусты. И на дорогу вышли двое – тоже в пятнистых одеждах. А еще в больших касках не похожих на кирасирские, покрытых такой же пятнистой тканью. Через плечо у солдат висели уже знакомые диковинные карабины. Под руки они вели третьего – в синей фланелевой куртке, штанах, разодранных на колене.
И со связанными за спиной руками.
– Что-то не очень вы торопились, – прищурился рыжебородый.
– Цэй добрэ бигае, панэ майор.
По угрюмому лицу пленника текла кровь – кажется, ему не раз прилетело прикладом.
«Не слишком приятно…» Даже прикладом такого игрушечного на вид карабина.
– А где третий? – спросил майор, который раньше казался кучером.
– Зараз прывэдуть.
Было немного странно, что солдаты рапортуют на сельском диалекте. Хотя, наверное, это было нормально в армии, которая сражается за свободу.
И третьего, действительно, скоро привели. Точнее, приволокли, потому что идти сам он уже не мог. Темно-красное пятно расползалось по пятнистой безрукавке.
– Что вы натворили, болваны?!
– Дужэ швыдкый попався, панэ майор.
– Да что ты заладил, тупица… Опустите его!
И третьего уложили на пыльную дорогу.
Виктор шагнул ближе – почти с жалостью склонился над пойманным беглецом. Тот хрипло, тяжело дышал. И помутневшими глазами смотрел куда-то в небо, словно не замечая ни солдат в пятнистых робах, ни нависающей рядом массивной фигуры.
– Ну… и зачем?
– А мы йому крычали: стий. А вин хотив стрыбнуты в рику!
– И что? – со злостью оскалился рыжебородый – Не захотели штаны мочить, остолопы?
Он осторожно коснулся руки беглеца:
– Ты как?
– Плохо мне… – слабо прошелестел тот – на вид совсем молодой, с юношескими угрями на лбу и ссадинами на тонких руках. Напоминающий не солдата, а скорее угловатого подростка. – Совсем плохо…
– Вижу.
– Холодно. Больно…
– Потерпи, браток.
– Больно…
– Сейчас, – кивнул майор. Отступил на шаг, извлекая что-то из-под куртки. – Сейчас станет легче.
И короткий гром расколол воздух.
Голова юнца безвольно откинулась – красное потекло по слипшимся волосам.
В абсолютной тишине, прежде чем заорал лежавший в стороне дезертир:
– Тварь!
Бешено дернулся, словно пытаясь разорвать веревку на запястьях:
– Что ж ты делаешь, тварь?!
Бордовая лужа все шире растекалась по камню.
А Михаил стоял неподвижно, будто скованный холодом. И зачарованно смотрел на маленький пистолет в руке майора.
Тот пожал плечами:
– Все равно не довезли бы, – и криво усмехнулся. – В госпитале нет мест и для нормальных хлопцев, тех, что воюют, а не бегают по кустам!
– Мразь! – оскаленным ртом хрипел дезертир, поднимаясь на колени, пытаясь выпрямиться. – Нечисть…
– Да успокойте уже его.
И один из солдат ударил пленника ногой в бок – коротко, сильно, опять сбивая того лицом в пыль. А другой, толстый, успел залезть в фургон и вытащил большой черный сверток из плотной, тускло блестящей ткани. Когда его расправили, это оказалось длинным, очень длинным… мешком. Черный прямоугольник уложили на дорогу. А потом кто-то открыл его с одной стороны, двумя пальцами касаясь маленького выступа.
Двое солдат шагнули к растекающейся бордовой луже – аккуратно, стараясь не запачкать ботинки. И подняли застывшего юнца – привычно, словно занимались этим не первый раз. Голова у того колыхнулась, как у живого. Будто остановившимися зрачками он еще хотел что-то рассмотреть: зеленые листья или белые облака? А потом его положили поверх открытого мешка, затолкнули внутрь. И так же быстро, легко соединили