Дубликат - Леонид Жилеев
* * *
Я несу Толяныча на носилках к медпункту, а он шипит и ругается. Впереди несут ещё двое носилок, но люди на них лежат молча. Мы бежим, впереди нас бежит Виола и распахивает перед нами двери медпункта.
* * *
На месте музыкального кружка оказалась бильярдная; в смысле здание то же самое, но вместо рояля — бильярдный стол, на глухой стене — стойка с киями и треугольником, на столе — россыпь шаров. Поскольку меня никто не видел, не удержался от искушения и пару раз ударил. Тут же у одной из стен — три стола с инкрустацией в виде шахматных досок, на одном — неоконченная партия: судя по расположению фигур, белые слишком энергично попёрли вперёд, зарвались, и сейчас хорошо если сведут в ничью. По идее, где-то здесь же должны быть и костяшки домино.
Эстрада на месте, библиотека на месте, медпункт на месте. Медпункт, правда, побогаче лагерного: каменное здание, две двухместных палаты, одна одноместная, процедурная, физиокабинет, операционная и ещё отдельно стоматологический кабинет.
Пляж как пляж — ничего особенного. На лодочной станции лодки все вытащены на песок и перевёрнуты кверху килем; около пристани из воды торчит рубка утонувшего катера. Спустил лодку на воду, сплавал на остров — земляника на месте.
После пристани прогулялся к старому лагерю — он здесь тоже присутствует и в куда более приличном состоянии, чем во всех «Совятах»; жилым он, правда, не выглядит, но хоть подниматься по лестницам и ходить по второму этажу можно без риска. Вот в бомбоубежище попасть не смог: двадцать метров от люка — и я упёрся в кирпичную кладку.
Наконец вернулся к трехэтажному зданию — тому, что на месте административного корпуса. Притащил стол и со стола, разбив окно, смог проникнуть внутрь. Второй этаж, вход на который по центральной лестнице, судя по обстановке кабинетов, весь был отдан местному начальству и канцелярии. Первый и третий этажи заняты рабочими кабинетами и лабораториями; на третьем этаже был когда-то пожар, последствия которого так толком и не ликвидировали: разбитые и заколоченные фанерой окна, закопчённый потолок на всём этаже, раскуроченные стойки с электронным оборудованием и раскрытые железные ящики с запасными платами; тут же паяльник, тут же какие-то провода, протянутые на живую нитку от стойки к стойке. Похоже, что уже после пожара пытались запустить какую-то установку и так всё и бросили.
Иногда встречал Яну: она мелькала и пропадала; на контакт механоид сама не шла, а я не звал — только махал рукой издалека и получал такой же взмах в ответ.
* * *
Раннее-раннее утро, площадь; на площади собралась небольшая толпа — персонал, готовый к эвакуации. Чемоданы, сумки, тюки и баулы — люди напряжены и волнуются. Какая-то женщина всхлипывает, только детям всё равно: несколько детей бегают друг за другом вокруг чемоданов; наконец, самый маленький спотыкается, падает и начинает громко реветь. Тут нервы у родителей не выдерживают, и родители начинают отлавливать своих чад и требовать от них поведения, соответствующего моменту. Но меня всё это не касается: я остаюсь. Собственно, моего желания никто и не спрашивает, но оно в данном случае совпадает с направлением мысли начальства. Чтобы не раздражать эвакуируемых, я отошёл подальше и развлекаюсь тем, что смотрю на памятник боковым зрением: если удачно подобрать ракурс, то вместо памятника какое-то время видно чёрный цилиндр, поглощающий свет; потом памятник принимает свой привычный облик неизвестного мне мужика, поправляющего очки. Наконец прямо на площадь со стороны хозяйственных ворот подъезжает транспорт: автобус и два армейских «Урала». Эвакуируемые грузятся, толпа редеет, остаются только провожающие, заполненные машины отъезжают, я слышу, как сигналит головной «Урал» перед воротами, чёрный цилиндр на месте Генды на мгновение становится виден всем желающим, по посёлку проносится порыв ледяного ветра, двигатели «Уралов» взрёвывают в последний раз, и наступает тишина. Я пересекаю площадь и подхожу к памятнику: от Генды распространяется тепло, слабая вибрация и гул, как от трансформаторной будки. Меня кто-то зовёт, я оглядываюсь — на крыльце модуля стоит замдиректора и машет мне рукой.
* * *
Двойники вели себя тихо и пристойно. Просто какое-то царство некровожадных зомби: на меня никак не реагируют, между собой не общаются — или общаются так, что я этого не воспринимаю, не торопясь бродят по лагерю, выполняя хозработы. Нашёл Второго, попытался его расшевелить — бесполезно. Кстати, живут двойники в той самой трёхэтажной казарме, да и вообще их жизнь напоминает какой-то трудовой лагерь. Идеальные работники: едят перловку, работают двенадцать часов в день, полный орднунг унд дисципляйн, зарплаты не требуют, а то, что несколько заторможенные, — так это можно простить. Я даже восхитился создателями всей этой системы: вот есть свободные пионеры, есть куча одежды, которую попортили дети за предыдущий цикл, — эти вещи нужно постирать, починить и погладить; есть посёлок, который нужно содержать в порядке. Осталось только заставить первых исполнять второе и третье. Правда, всё это довольно бестолково получается — ну, я надеюсь, за неделю они управятся.
Дважды приходили вагоны — тогда двойники, кроме кухонного наряда, всё бросали и шли их разгружать. В те самые пакгаузы. Продовольствие и немного одежды, в том числе двенадцать комплектов футбольной формы, каковая форма меня даже порадовала — не зря команду организовал. Не знаю, как потом продукты попадают в лагеря и как они попали сюда, но одно звено в этой цепочке я увидел.
А ещё я скучал — по тренировкам, по девочкам, по волейболу нашему вечернему, по бабуле, по футболистам моим, по Рыжику. Вчера же праздник — этого, как его, Нептуна, вот, — как там справились?
В среду посетила меня светлая мысль: можно же не ждать две недели, а приехать в лагерь вместе со Вторым, главное — дождаться автобуса и не потерять Второго из виду.
И сны. Очень реалистичные сны, каждую ночь, — правда, как правило, без звука. То есть звуки есть, но нет человеческой речи, даже если я с кем-то разговариваю. Что-то