Борис Лапин - Фантастика-1975,1976

Впрочем, что касается меня лично, то я никогда не сомневался в дымковском ангельстве.

«Характеристическая черта новых поколений — заниматься настоящим и забывать прошедшее, человечество, как сказал некто, как брошенный сверху камень, который беспрестанно ускоряет свое движение; будущим поколениям столько будет дела в настоящем, что они гораздо более нас раззнакомятся с прошедшим…»

Эти замечательные своей печальной искренностью слова принадлежат В.Ф.Одоевскому — одному из самых крупных русских литераторов первой трети XIX века. Отнесены они к «будущим поколениям» 44 века (героям утопии Одоевского «4338 год»), но уже сейчас поневоле приходят на ум, когда обращаешься к той области прошедшего, где их автор оставил столь заметный след — русской фантастике.

Эта литература мало исследовалась специалистами, а широкому читателю она и вовсе неизвестна. Произведения фантастического жанра разбросаны в труднодоступных старых изданиях и далеко не полностью учтены даже новейшей библиографией.[3] Если они и переиздаются — что случается крайне редко, — то только в составе авторских сборников. Но русская литература, как известно, не знала устойчивой специализации, присущей литературной современности. У нас не было как таковых и писателей-фантастов — литераторы выступали в этом жанре весьма нерегулярно. Поэтому в авторских сборниках непроизвольно выделяются нефантастические произведения — их, как правило, больше в наследии писателя — фантастика же остается в тени. И конечно же, эти сборники не могут (да они и не ставят подобной цели) дать представления о своеобразной линии историко-литературного развития, объединяющей в едином целом русской фантастики творчество разных писателей.

А ведь именно ее продолжает столь популярная в наши дни научная фантастика. Именно здесь аналогия с «брошенным камнем», сделанная Одоевским, особенно уместна: ведь малозаметное на фоне других литературных явлений начало русской фантастики (преимущественно в слегка беллетризированной форме философских трактатов о будущем), казалось, никак не предвещало этого бурного расцвета, захватившего и область чисто развлекательной литературы.

Современная фантастика явно прибавила в «литературности» сравнительно с прежней утопией — разновидностью философского творчества. Но и в новой системе литературных ценностей XX века, где ей отведено заметное и вполне автономное место, фантастика сохраняет как генетическую, так и функциональную связь с утопией, объединяя тем самым ранее далеко отстоявшие друг от друга понятия: самого серьезного — философского и легкого — популярного чтения.

Но не нужно думать, что этот процесс начался только в XX веке. Русскую фантастику можно назвать прообразом современной и по части разнообразия литературных форм: во всяком случае, уже в XIX веке мы встречаем наряду с традиционной утопией и научно-популяризаторские произведения, и образцы космической фантастики. От журнального фельетона до философской аллегории — таков был ее жанровый диапазон. И если сейчас мы объясняем «феномен фантастики XX века» в основном внелитературными причинами (научно-технической революцией и т. п.), то это никак не отменяет его «подготовки» в недрах собственно литературы: так явление советской фантастики было подготовлено всем предшествующим развитием фантастики русской.

Но значение русской фантастической литературы, разумеется, не исчерпывается подобным ретроспективным подходом. Хотя с его помощью и проясняются тенденции, наметившиеся в прошлом, становится виднее соотношение между тем, что литературоведы называют магистралью литературного процесса (ее у нас определял реалистический роман) и линиями периферийными, пограничными с другими областями словесного творчества.

Русская фантастика обладает собственной и вполне определенной художественной ценностью, имеет свою, почти неизученную историю, тесно связанную с развитием реализма в русской литературе, и, быть может, в гораздо большей степени, чем мы это сейчас представляем.

Называл же крупнейший реалист XIX века Достоевский свой творческий метод фантастическим реализмом. Исследования последних лет позволяют конкретно связать его творчество с историей русской социальной фантастики. Так, Р.Г.Назиров убедительнейшим образом доказал, что эпилог «Преступления и наказания» (1866) несет в себе следы влияния утопии Одоевского «Город без имени» (1839). Заимствуя некоторые образы, темы Одоевского, Достоевский сохраняет и антибуржуазный пафос этого фантастического произведения, пророчествующего о крушении цивилизации, построенной на бесчеловечных принципах.

Приведем еще один пример. Знаменитая «фантастическая триада» из «Дневника писателя» Достоевского («Бобок» — 1876, «Кроткая» — 1876, «Сон смешного человека» — 1877) — это своего рода продольный разрез мировой жизни, напоминающий образ вселенной в древнерусской литературе (ад-земная жизнь-рай). А в литературной системе XIX века эта «триада» являлась своеобразной пространственной антитезой («Бобок» — мир подземный, «Кроткая» — мир земной, «Сон…» — космический) недописанной Одоевским трилогии. Ее первая часть «из эпохи Петра Великого», вторая «с сюжетом из нашего времени» (то есть 30-х годов XIX века), третья — утопия «4338 год» решали проблему общественного идеала в плане временном, в соответствии с исторической концепцией Шлегеля, Шеллинга и др. немецких философов-систематиков, согласно которой человечество проходит три этапа (тезис-антитезис-синтез) в своем развитии.[4]

М.М.Бахтин установил, что Достоевский в «Бобке» разрабатывает древнейшую традицию мировой фантастики, восходящую к «Мениппу, или Путешествию в царство мертвых» и «Разговорам в царстве мертвых» Лукиана (II век). Исследователь указал и на то, что «в XVIII веке «Разговоры в царстве мертвых» писал Сумароков и даже А. В. Суворов, будущий полководец». К этому можно добавить, что Достоевский вполне мог быть знаком с древнерусскими произведениями на эту тему («Хождение богородицы по мукам», «Легенда о временном посещении ада» и др. апокрифы). И почти наверняка он знал «Правдоподобные небылицы, или Путешествие к центру Земли» Ф.В.Булгарина (1825) и одно из «фантастических путешествий Барона Брамбеуса» О.И.Сенковского (1833), герой которого также побывал под землей, — популярнейшие в первой половине XIX века произведения фантастической литературы.

«Сон смешного человека» примыкает, в свою очередь, к апокрифическим видениям «земного рая» и к той жанровой разновидности «фантастических путешествий», которая в XIX веке была представлена утопическим «Сном» декабриста А.Д.Улыбышева (1819), тем же «4338 годом» Одоевского (где путешествие в будущее совершает сновидец-сомнамбул), сном об идеальной России Ивана Васильевича из «Тарантаса» В.А.Соллогуба (1845) и, наконец, знаменитым сном Веры Павловны из «Что делать?» Чернышевского (1863).