Дубликат - Леонид Жилеев
Проснулась и, ещё не открыв глаза, поняла, что подруги нет в домике, и Ульяне сразу же стало неуютно. Ульяна не боялась бегать одна по ночному лесу, она уже мысленно включила в свои планы ночной визит в старый лагерь, она безо всякого страха бросалась в катакомбах на помощь Семёну (не помнила о катакомбах, конечно, но какая разница?), но она старалась никогда-никогда не оставаться ночью одна в домике. Сразу вспоминались все те страшные истории, которыми она любила пугать октябрят из младшего отряда, и в каждой тени, в каждом тёмном углу чудился кто-то из персонажей этих историй. Ульянке бы встать, добежать до выключателя и зажечь свет, но не хватало храбрости выбраться из-под одеяла. Наконец, когда на борьбу со страхом не осталось никаких сил, Ульянка вскочила и, зажмурившись, как была, не одеваясь, выбежала на крыльцо. И мгновенно стало спокойнее, и страх сразу куда-то ушёл. Девочка ещё постояла, приходя в себя и осматриваясь в поисках Алисы. За домиком шуршали кусты, и Ульянка, всунув ноги в стоявшие тут же на крыльце сандалии, крадучись пошла в обход. «Ну, Алиска, сейчас я тебя напугаю!»
Анатолий с Виолой тоже не спали, правда, никакие необычные сны их не тревожили. Последние, не считая Шурика, люди-подлинники вспоминали. Вспоминали закрытие Проекта, вспоминали посёлок Шлюз, вспоминали Денисовну, которую видели последний раз лет десять назад, когда удалось созвониться, удалось договориться о встрече и последние люди, сохранявшие память, собрались в ночь между циклами на автобусной остановке у ворот посёлка. А ещё не давало уснуть письмо Глафиры Денисовны. По словам Семёна, пакет с письмом ему был вручён за один цикл до смерти профессора Андрейко, вручён со словами: «Передашь Виоле или Анатолию. Если не сумеешь, прочти сам, а там уже решай, как поступить» — вполне в духе Денисовны. А через две недели Глафира Денисовна ушла, и первый настоящий переход между узлами Персуновы совершили по печальному поводу.
А завтра нужно было ещё раз, уже внимательно, перечитать письмо в той его части, которая касалась сети лагерей. Изучить содержимое общих тетрадей, проверить обоснованность содержащихся там выводов и уже тогда принимать решение. Кстати, нужно было показать это письмо ещё и Семёну, тем более что там была пара абзацев, обращённых к нему лично.
— Давай спать, старушка, головы должны быть свежими. Сейчас мы всё равно ничего не решим.
— Семён?
— Поговорю. Он не помнит почти ничего, но поговорю. Или ты поговори. Может, он что-то со стороны в этой ситуации увидит.
— Да уж, человек-загадка какой-то… Он должен был вспомнить всё либо давно уже отключиться. У него в узле только пятеро в активной фазе, а он не спит. И, похоже, пока он не спит, он и другим вокруг себя спать не даст. Ладно, оставим ему его проблемы. А нам спать действительно пора.
Свет в медпункте погас, и оба обитателя, не беспокоясь больше ни о чём, проспали до самого подъёма. Их ждало пять общих тетрадей, исписанных от корки до корки, и у них было трое с половиной суток на прочтение и принятие решения.
* * *
— Сёмк, ты спать думаешь идти?
— Думаю, Рыжик. Или поиграть ещё?
— Пф. Что ты меня-то спрашиваешь? Я только поинтересовалась, собираешься ли ты спать. Ты ответил, что да. А идти спать или ещё поиграть — дело твоё. Поиграй, а?
— Ты знаешь, я ведь учился играть именно на этой гитаре. А Алиса мне за каждую ошибку щелбан ставила. И не улыбайся, случится с тобой приступ ностальгии — поймёшь меня.
Семён и Ульяна-большая лежали на скамье первого ряда концертной площадки. Лежали головой к голове, так, что их волосы перемешались. Лежали в одинаковых позах, подложив руки под голову и глядя в небо. Казалось бы, что можно рассмотреть на затянутом облаками небе, если последний раз луна мелькнула в просвете между облаками минут пятнадцать назад, а звёзд вообще не было видно? Сорокаваттная лампочка под накрывающей сцену половинкой купола освещала только саму себя, и даже край сцены всего лишь угадывался. Но нет, Персуновы разглядывали мотыльков, кружащих по своим орбитам вокруг лампочки, и разговаривали.
— Поводишь меня завтра по лагерю? Я хочу твоими глазами его увидеть.
— Я же водил.
— Ты по нашему водил, а я хочу по этому. — Ульяна повернула голову в сторону входа. — Кто-то идёт.
— Хорошо, — Семён улыбнулся, — только в шахту не полезу.
Теперь и Семён услыхал осторожные шаги: Алиса. Зашла на площадку, смерила глазами парочку, посмотрела на гитару, лежащую на соседней скамье…
— Хозяйка за гитарой пришла. Вот и поиграл. Так что только спать, Рыжик. — И, уже обращаясь к Алисе, добавил: — Спокойной ночи.
А Алиса неожиданно для себя спросила то, о чём думала с самого обеда и о чём не решилась спросить у Ульяны-большой после ужина.
— Послушай, Семён. Где я тебя видела?
И что-то внутри Алисы оборвалось от её собственного вопроса. И было слышно, как Ульяна с шумом вдохнула воздух и так и замерла. А Семён улыбнулся, хорошо так улыбнулся, поощрительно. Правда, в темноте этого никто не увидел, но интонации подсказали.
— Жаль, что ты не Славя. Потому что для неё я уже сто лет назад приготовил красивый ответ… Но мне нравится то, что этот вопрос задала именно ты. Последний раз ты меня видела в лодке: ты стояла на берегу и что-то говорила Ульяне-маленькой, а я уплывал от вас, делая двадцать гребков в минуту. Я бы помахал вам всем на прощание, но боялся сбиться с ритма. Что-то ещё? Спрашивай.
Но Алиса только неподвижно стояла на месте и, кажется, перестала дышать.
— Алис! Ты в порядке?
Алиса молчала, пытаясь втянуть в себя воздух, и, похоже, начала терять равновесие. Семён с Ульяной вскочили, с двух сторон подхватили девушку, помогли сесть. А у той наконец получилось вдохнуть, выдохнуть, сделать ещё несколько судорожных вдохов и выдохов, пока не смогла задышать более или менее нормально. Но взамен её начала бить дрожь и закружилась голова. И хорошо, что рядом были люди, которые сидели по обе стороны от Двачевской и на которых она смогла