Дубликат - Леонид Жилеев
— Славя, давай на «ты». Я тебя всего на два года старше, — сказала она, почти повторив слова Семёна, сказанные им, тогда ещё физруком-самозванцем, при появлении в лагере бабы Глаши. — И то, что в нашем лагере я начальник спорткомплекса, не делает меня ещё старше. Так что ты хотела?
— Хорошо, на «ты». Я как раз и хотела, чтобы ты помогла мне в спорткомплексе порядок навести, раз уж вы всё равно там поселились. Мы вчера с твоим Семёном начали, но не успели закончить. А четверых мальчиков из среднего отряда для помощи и переноски тяжестей я сейчас пришлю.
«…А ещё она начальник по характеру, ей командовать нужно. Это не в упрёк Славе, потому что хороший администратор — человек нужный. Но где ж их взять-то, хороших, да ещё и с признаками совести? Вот Славя такая подрастает, но всё с Сёмкиных времён никак подрасти не может. А когда подрастёт, однажды случится так, что совесть у неё вступит в противоречие с долгом администратора. Так, кажется, я начинаю зависать, как Семён. Заразилась. О чём я думаю вообще, мне же девятнадцать лет, а настоящих воспоминаний и того меньше? Или память с предыдущей активной фазы? Или, как Сёмка говорил, есть ещё и чужая память? Других двойников? Оригинала? И вот она просыпается? Бедный, как он с этим живёт?»
— Присылай, буду ждать.
Вот так и прошёл целый час в привычных уже делах начальника спорткомплекса: в перетаскивании лишних матов в кладовую, в установке на свои места брусьев и перекладины, в подвешивании к потолку колец и каната, в мытьё пола и вытирании пыли и прочая, и прочая, и прочая… Когда, кажется, всё было сделано, Ульяна отпустила «добровольцев» и пошла в тренерскую разбираться с вещами. Повесить сушиться полотенца, плавки и купальник, разобрать рюкзак, чтобы через три дня сложить его по новой. Когда разбирала, из кармана в клапане выпал выключатель. Ульяна вздрогнула и, брезгливо поморщившись, засунула его обратно — даже знать о существовании таких приборов было неприятно, не то что брать в руки. А Семён ничего, терпит и таскает с собой. Говорит: «Век бы его не видеть, но оставлять без присмотра боюсь. Вдруг найдёт кто». Почему бы не отплыть на лодке подальше и не утопить прибор?
Сёмки всё ещё не было, а до обеда оставалась уйма времени. Ульяна достала из своей сумки рабочую тетрадь, ручку, план лагеря и окрестностей, логарифмическую линейку. Надела стеклянный бегунок на древний артефакт — действительно древний, сорок шестого года выпуска: пожелтевший целлулоид, свойства металлов и древесины и физические константы, отпечатанные на обратной стороне линейки, надпись, выцарапанная под движком: «Андрейко Г. Д.», уже ставшая хрупкой от времени бумага методички — руководства по использованию, отпечатанной в виде небольшой брошюрки. Вспомнила слова бабы Глаши, сказанные ей при вручении линейки: «Калькулятор — хорошо, но доверять здешним калькуляторам не советую. А вот это не подведёт». И устроилась за столом, чтобы рассчитать точные место и время обратного перехода.
На столе лежал журнал мод «Советская модница» — не то чтобы у Ульяны очень болела об этом голова, но она всё же была девочкой и, отложив в сторону тетрадь, потянулась к журналу. «Спасибо, Сёмка, полистаю». Журнал раскрылся, конечно же, на тех страницах, между которыми Семён положил конверт с письмом. Да, тот самый конверт с письмом бабы Глаши.
Очень давно Ульяна не задумываясь схватилась бы за письмо просто так, от любопытства. А сейчас повертела конверт в руках, потом, пересилив себя, отложила его в сторону и взялась за расчёты. «Сёмка придёт — спрошу. Баба Глаша не чужой мне человек». Так и провозилась до полудня, когда пришёл Семён.
Было слышно, как хлопнула входная дверь, как Семён не торопясь идёт через зал, как он останавливается около гимнастического коня и хлопает ладонью по его дерматиновой спине. Наконец зашёл, разулся, прошлёпал босыми ногами по свежевымытому полу, аккуратно прислонил гитару к стене и с видимым облегчением лёг на стопку матов. Поймал обеспокоенный взгляд Ульяны, виновато улыбнулся.
— Прости, Рыжик. Виола обещала, что после второго сеанса легче будет. Так что готовься, на тебя вся надежда.
— К Мику ходил?
— К ней, к болтушке нашей японской. Инструмент попросил, а заодно попытался напомнить ей и Алисе наши выкрутасы на сцене. Не знаю, что получилось. Может, и вспомнят потом. Попозже.
— А я порядок в спортзале навела по Славиной просьбе. Так что можно считать, участие в жизни лагеря мы приняли.
Ульяна вздохнула, отложила в сторону тетрадь: по расчётам выходило, что отправляться в обратный путь — в воскресенье, и выходить нужно после обеда, и даже ближе к ужину. Точка перехода ещё требовала уточнения, но похоже, что приходилась на Семёнову, то есть на их с Семёном поляну. «Ну хоть топать недалеко. Лишь бы сестрёнка не увязалась следить», — подумала она. А потом взяла в руки конверт.
— Сёмк?
— Да, Уля?
— Ты письмо прочёл?
— Прочёл, но если честно, то ничего не понял. Проблема обозначена, а остальное… Написано много и со смыслом, но уже устарело на двадцать лет. Может быть, моему оригиналу это и было бы интересно… Или тому, кем был я, перед тем как уехать из посёлка. А сейчас… Ну узнал я, что баба Глаша — оригинал, наш Шурик, Толик и Виола — подлинники, я — дубликат, ты — скорее всего, копия, а Ольга, Сыроежкин и половина мелочи — миксы. Так! Я зря сейчас про копию сказал, Рыжик?
Ульяна внимательно посмотрела на мужа. Улыбнулась.
— Конечно, зря, Сёмк. Теперь тебе придётся мне объяснять, кто это такие и чем мы все друг от друга отличаемся. Это и мой мир, и я тоже хочу знать о нём всё. Но ты о письме говорил.
А Семён, сбившись с мысли, молчал ещё несколько минут.
— В общем, главная мысль в письме та, что наш мир, в котором мы живём, нестабилен. Рано или поздно всё здесь может начать сыпаться и в конце концов рухнет. Уже признаки есть. Помнишь, совершенно осеннее дерево по дороге попалось? А ведь