Дубликат - Леонид Жилеев

* * *

Объясните мне, зачем я подметаю площадь каждый вечер? Я могла бы этого не делать, но я это делаю. Программа, заложенная в меня как в обитателя лагеря, виновата? Нет, конечно, я просто делаю это, потому что мне приятно видеть чистый лагерь. Потому что это мой дом. Теперь уже точно — дом. Очень жаль, что и большая семья с кучей братьев, и большой дом, и мама с папой — это всё сон. А может, и не сон, ведь если есть мои двойники в других лагерях, то, может быть, где-то живёт и настоящая девочка Славя, у которой есть мама с папой и свой дом. Она настоящая, а я? Я ведь тоже настоящая, только в непонятном месте.

Плохо только то, что по-настоящему мало с кем можно поговорить. Я была чудовищно одинока до того, как проснулась, и спасалась в общественной активности от одиночества, и отгораживалась от людей активностью же. Но и сейчас стало ненамного лучше. Эйфория первой недели прошла, и вот накатило. Здесь чудесные люди: мальчики и девочки, но я уже знаю всё, что они могут сказать. Нет, есть ещё Алиса, Ульяна и Мику, но мы никогда не были особо близки, пока спали, и странно было бы, если бы мы сблизились сейчас. Характеры — их не изменишь. А малыши, те, что не спят, — они всё равно малыши, с ними интересно и забавно, но как поговорить с ними откровенно? Они просто не поймут. Бедный-бедный Семён, как он с этим со всем справлялся в одиночку? Хорошо, что они есть на свете, те жители другого лагеря, которые тоже не спят; хорошо, что они помнят о нас. Иначе просто опустились бы от растерянности руки.

А есть ещё, как её Ульяна-большая назвала, «чужая память». Сейчас я уже понимаю, что большая часть этой памяти — это воспоминания того моего двойника, Славяны, из-за которой я обрезала косы. И так хочется иногда, в минуту слабости, махнуть рукой и дать ей жизнь. Наверное, это получится, если очень захотеть. Просто ляжет спать Славя, а проснётся Славяна. Почти никто подмены и не заметит. Но она не хочет — я не знаю как, но я чувствую, что она этого не хочет. Да и я сама не хочу, потому что я — Славя! Такая, какая есть, та помощница вожатой, которая провожала нашего Семёна, стоя на берегу. А чтобы никто не увидел, как она плачет, прижимала бинокль к глазам. Наверное, я тогда была влюблена в него, не знаю, не помню. Или мне было очень жалко, что он убегает от нас? Может быть, я думала, что мы его чем-то обидели? Не помню, столько времени прошло, и я спала тогда. Только и помню, что само бегство Семёна: от момента, когда, возвращаясь с пробежки, встретила запыхавшуюся Женю, стучащую кулачками в дверь к Ольге Дмитриевне, и до того, как понурая, как будто лишившаяся внутреннего стержня, вожатая даже не скомандовала, а тихо попросила: «Давайте не будем говорить об этом». И у Алисы с Ульяной тоже только эти воспоминания с того цикла и сохранились. Так вот, это именно я, и я на своём месте. Я уверена, что и Славяна это понимает и сейчас согласна со мной. Значит, буду просто жить — здесь, у себя дома, в лагере «Совёнок». Делать добро из зла, потому что ничего больше под руками у меня нет. Делать лагерь лучше, помогать другим его обитателям осознать себя, делать так, чтобы, когда они проснутся, они проснулись в самом лучшем лагере. А ещё это мой дом, и мне уплывать отсюда некуда. А когда решу, что хватит, тогда и буду дальше думать. А что там решат для себя другие мальчики и девочки — это им решать. Я…

Кто-то идёт на площадь. Двое — что за парочка? Отбой ведь уже был, придётся воспитывать влюблённых. Алиса? И Максим? Что за странный союз. Или… Но ведь это не наша Алиса! И Максим не наш. Оба чуть взрослее выглядят, что ли. Как будто на год постарше. Но ведь им же нельзя здесь находиться — это Семён очень ясно дал понять. Или можно?

— Здравствуй, Алиса. У тебя получилось? Ты теперь тоже можешь прыгать туда-сюда, как наша Ульяна?

И голос Алисы, нашей Алисы, из-за спины:

— Ну здравствуй, сестрёнка.

* * *

Потом, в следующие циклы, в этот день Максиму всегда снился один и тот же сон.

Как будто он стоит на краю площади, а посередине, напротив памятника, три фигуры: первая, которую он сначала принимает за Сашу, но это не Саша, это какая-то другая девушка, очень похожая, но не она. «Славная девушка», — думает во сне Максим. А потом уже смотрит только на двух других участников сна, на двух Алис. Они стоят, зеркальные отражения одна другой, и жадно разглядывают друг друга, а всей разницы между ними — что одна вся в чёрном, а другая — в обычной пионерской форме, с хулигански повязанным на запястье красным галстуком. Губы их шевелятся, но слов с того места, где стоит Максим, не слышно. Потом обе Алисы одновременно как по команде начинают медленно сходиться. «Как на дуэли», — думает Максим. Когда девушки оказываются на расстоянии шага друг от друга, они останавливаются, поднимают руки: та, что в чёрном, та, что привела его сюда, — правую, а её отражение — левую, и начинают тянуться друг к другу. И вот когда между кончиками их пальцев остаются считанные сантиметры, обе Алисы оглядываются на Максима, местная Алиса что-то говорит, а та, что привела Максима на площадь, ловит его взгляд и как будто просит разрешения. Что Максиму остаётся? Он машет рукой, это разрешение давая.

И в момент касания рук всё вокруг накрывает тьма, и Максим просыпается. А перед самым пробуждением, уже в полусне, он видит лицо той, второй Алисы, думает во сне же, что эти Алисы — они всё-таки разные, и слышит голос: «Смотри, горнист. Обидишь сестрёнку — найду и оторву башку!» Но Максим уже понимает язык Алисы и понимает, что пусть звучит это как угроза, но ещё это пожелание удачи или даже счастья.

— Рыж-ж-жевская! — с оттяжкой произносит вслух Максим и просыпается окончательно.

— Что ты сейчас сказал? Повторить не боишься?

Максим вздрогнул и открыл глаза. Прямо над ним, абсолютно готовая к рукоприкладству, нависала Алиса. Злая Алиса. Она протянула левую руку к галстуку Максима, а