Станислав Синицын - Жажда всевластия

Звоню Наташе и после секундной задержки вижу ее лицо.

— У вас уже отмечают?

— Нет, ближе к вечеру. — Сейчас ее мысли далеко, наверное, сидит за пультом, и глаза цвета дымчатого топаза фиксируют мое лицо только как еще один объект рассуждений.

— Договоренность в силе?

— Да. — Она жестом показывает свое намерение закрыть окно сообщения, и я согласно моргаю.

Оставшееся время пролетает незаметно, рассматриваю очередную модель и пытаюсь понять ту стратегию, которой пользуется ИИ отдела в ее разработке.

Но вот мы уже собираемся в этом гулком зале с зеркальными стенами. Отдел, эти несколько десятков лиц, способности и таланты каждого из которых я могу вспомнить в мельчайших деталях, но имя может вылететь у меня из головы. Стол организован, алкоголь разлит по стаканам и рюмкам. Мне необходимо только дать первотолчок этой жажде праздника.

— Коллеги, а переходя с казенно-штампованного языка на нормальный, люди, друзья! Каждый из нас видел египетские пирамиды и наверняка думал — какую шикарную гробницу заготавливал себе Хеопс и как много народу полегло ради его заблуждений. Но сегодня настал тот день, когда наша работа, наше общее дело по творению собственных усыпальниц, которые понесут нас в вечность, увенчалось победой! Памяти машин достаточно, их быстродействие фантастично, дело только за бальзамировщиками. А потому выпьем за жизнь, что обрела сегодня новое воплощение! За вас! — Высоко поднимаю бокал и чокаюсь с ребятами.

— За жизнь! За нас! За славу! — Звон хрусталя оттеняет крики, и мы опрокидываем первую. Небольшое шевеление челюстями и истребление закуски. Я хлопаю в ладоши, и звучит Моцарт, зеркала обретают глубину и начинают пульсировать яркими вспышками. Потом встает Бутов, и его глубокий голос на время заглушает мелодию.

— За удачу в работе! — И мы принимаем вторую. Я, впрочем, почти не пью, даже с автопилотом в машине есть ограничения по спирту в крови. Моцарт сменяется Бахом, потом Чайковским и Калинниковым.

Памеженцева говорит долго, приводит сравнения и аллегории, чуть ли не рассказывает сказку. Но даже ее длинная мораль кончается опрокидыванием третьей. Музыка становится более легкой, пробивается что-то современное. Гул за столом теряет синхронность, мы разбиваемся на тесные компании по три-четыре человека, начинаем травить анекдоты и вспоминать прошлые удачи.

— А как Зубченко молотком забивал вентиляторы?! — хохочет в дальнем углу девочка из планового.

— Работали ведь! К тому же я не нанюхался азота. — Тот смущенно отмахивается стаканом и пытается сам вспомнить историю позабористей.

Мы расслабляемся и смеемся, в ту минуту мы готовы простить друг другу прошлые подлости и увертки — ведь сейчас мы безобидны. Пирушка движется по своим извечным законам: начинаются танцы, потом парень из корпусного бюро пытается толкнуть речь, но остальные стаскивают его со стула, на который он взгромоздился, все опять устаканивается. Волны смеха, особо удачных историй и свежих острот перекатываются по головам.

Но мне пора, я должен покинуть этот праздник души, да и если вдуматься — в таких исчезновениях среди бала есть своя прелесть. Ты не ждешь угасания вечера, когда люди будут заливать в себя последние капли, спешно дожевывать бутерброды и подчищать тарелки, не ощущаешь распада той празднично-веселой атмосферы, из которой и состоит отдых. Всё это будет позднее, и твой уход — как вырезание сердца из арбуза: мякоть без семечек. Так историки не любят вспоминать закат и угасание великих империй, это всегда нагоняет дикую тоску, и потому время расцвета, славы, могущества любого государство исследовано много лучше темных провалов. Передаю командование балом Памеженцевой, отмечаюсь у следящих систем и растворяюсь в багровых вспышках, пляшущих на зеркальных стенах.

У лифтов, перед самым шлюзом, встречаю Наташу.

— И как у вас «принимают», с размахом?

— Ай, какой размах, траур один. — Она раздраженно машет рукой. — Это вы с узловиками именинники, нам и получаса посидеть не дали. Новый стандарт держат только последние версии. — Мы расходимся по своим ячейкам.

Дома, наспех глотая вытрезвин и переодеваясь, я вспоминаю, как нам дали по рукам. Гуманистическая фронда умерла даже не в зародыше, а в перспективе своего создания. Где-то через сутки после моего обеда у математиков нас вдвоем вызвали к Китайцеву, и состоялся краткий разговор преимущественно состоявший из рыка, ядовитых упреков и моралистических рассуждений. Смысл его сводился к тому простому высказыванию, что каждый должен заниматься своим делом. Идея у нас возникла хорошая, но как только мы полезем в дела, а это наверняка случится, если начнем обсуждать такие мысли в более широком кругу, мы наломаем дров. Нас немедленно вычистят, возьмут за жабры. Кто будет работать с гуманистами, тем и положено об этом знать, сотрудники этих тем обсуждать не должны.

— Когда в разговоре появляется третий, это уже митинг. Считайте, что вашу идею я услышал, над ней подумал. Вам понятно, дети мои? — Глаза этого научно-политического бронтозавра смотрели на нас, как добрые линзы оптического прицела.

— Да, Аристарх Осипович, предупреждению вняли, — хором проговорили мы и были отпущены с миром.

Такое закручивание гаек дало странные результаты: мы, разумеется, не могли ходить по институтским коридорам с лозунгами «Даешь гуманизм!», эта тема вообще исчезла из наших разговоров, но других вопросов для общения обнаружилось более чем достаточно. Подсознательная обида, как сказал мне психолог-безопасник на очередной проверке, трансформировалась в желание повторять свои последние действия. Если покопаться в собственных мыслях, то не все это брехня.

Потому мы стали попеременно обедать то в ее, то в моей столовой, обсуждая как политику, так и приемы вязки крючком. Мы вспомнили лучшие электронные игры и перемыли косточки современным актерам. Перебрали все возможные варианты развития будущего с ИИ, попутно облив грязью половину фантастов. Разложили на составляющие конструкцию планера да Винчи и припомнили творчество старика Вольтера. Когда дошли до Вольтера, то обоим стало ясно — дело совсем не в разговорах. По инерции обсудили современные моды и археологические диковинки. Странный ритуал, который ни к чему, кроме длинных философских рассуждений, не вел. Наверное, это все надоело бы нам, и мы расстались бы месяца через полтора, истощив все возможные темы и избавившись от комплекса мести клерка начальнику.

Но, и это был один из лучших моментов в моей жизни — мы наконец рассмотрели друг в друге не только коллег, а людей. Что общего между нами? Мы не сходились во мнении почти ни по одному вопросу, у нас были совершенно разные стили работы. Мы пришли к институту и Гонке путями настолько противоположными, насколько это было вообще возможно (ее устроил сюда отец, и первые несколько месяцев при всем своем таланте и блестящей работе она не видела во всем этом ни малейшего смысла). Если я почти всегда был прагматиком, то ее романтизм был лишь немного приправлен ощущением реальности, хоть это не мешало делать ей вполне здравые выводы.