Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов
Я взял ключ.
— Никифор Палыч.
— Слушаю, барин.
— Завтра я поеду в Тверскую.
Старик стоял в дверях. Лицо у него было совершенно нечитаемое, как всегда. Только глаза — на одну секунду — изменились.
В них не было ни радости, ни одобрения. Что-то более спокойное. Как будто он этого момента ждал, не зная, дождётся ли.
— Хорошо, барин. Я соберу вам провизию.
— Спасибо.
— И, барин.
— Да?
— Возьмите меня с собой. Я там бывал неоднократно, ещё с Сергеем Андреевичем.
Я посмотрел на него.
Старику уже было больше семидесяти. Дорога в Тверскую — четыре часа в одну сторону по плохой осенней трассе. Часовня на холме, в которой, по словам матери, отец ночевал один.
— Поедем, Никифор Палыч.
— Благодарю, барин.
Он коротко поклонился — как кланяются не за разрешение поехать в командировку, а за что-то другое более ценное. И вышел.
Я остался в кабинете один.
За окном начался дождь — медленный, мелкий, безнадёжный, как все октябрьские дожди. На столе лежала папка «Шуйские. Переписка». Рядом — телефон. На стене висел портрет отца, которого я никогда не видел и которого мне теперь предстояло узнать.
Я налил себе остаток кофе из турки.
И впервые за два дня — тихо, для себя, — сказал вслух:
— Здравствуйте, папа.
Портрет не ответил.
Но это как раз и нормально.
Я и не ждал.
Глава 5. Лопухин
Поехать в Тверскую завтра не получилось.
Потому что в десять утра позвонил Андрей Лопухин.
* * *Это было ожидаемо. Я даже немного удивился, что не раньше — Шуйские, если они работали так, как я их себе представлял по архиву отца, должны были запустить Лопухина в дело сразу после визита Кравцова. То ли Кравцов не сразу доложил, то ли Шуйские сначала хотели посмотреть, что я буду делать.
Делать я ничего показного не делал. Сидел в особняке. Не выходил. Не звонил никому, кроме как ответил матери. Не покупал ничего, кроме лекарств. С точки зрения Шуйских, я был ровно тем, кем они хотели меня видеть: больным мальчиком, который очнулся, понял масштаб задницы и сидит дрожит в страхе.
Лопухин, видимо, ехал проверить.
Голос у него был такой, какой я и ожидал, — лёгкий, тёплый, с тем хорошим интонационным богатством, которое отличает людей, выросших в семьях, где разговаривать умеют.
— Сенька! Брат! Я только вчера узнал, что ты очнулся, мне Лизка не сказала, представляешь? Я тебе сейчас приеду, я в районе, я через двадцать минут буду, никуда не уходи.
— Привет, Андрей.
— «Привет, Андрей»? Ты что, обиделся? Ты меня не помнишь? Лиза сказала, у тебя с памятью что-то?
— Частично.
— Сенька, я приеду — расскажу всё. С самого начала. У нас с тобой такая жизнь была, что забыть — преступление.
— Приезжай.
— Уже еду.
Он отключился.
Я положил телефон.
— Никифор Палыч.
— Слушаю, барин.
— Через двадцать минут будет Лопухин. Принимаю в гостиной.
— Понял, барин. Чай нести?
— Несите. И…
— Слушаю.
— Пирожки есть?
Старик чуть приподнял бровь.
— Будут, барин. Через двадцать минут будут.
— С мясом пожалуйста.
— Будут с мясом.
Он развернулся и пошёл на кухню походкой, которая впервые за два дня обозначила, что внутри у Никифора Палыча оказывается есть скорость.
* * *Я бы соврал, если бы сказал, что меня не трясло.
Это была первая встреча, в которой мне предстояло играть и не реагировать, как с Кравцовым, не выяснять, как с Лизой, а играть роль. Роль человека, у которого амнезия, который ничего не понимает, который рад другу, который ничего не знает про папины письма, про Шуйских, про Тверскую землю, про часовню на холме.
Я ходил по гостиной и репетировал лицо.
Это было идиотски, я знаю. Но в той — чужой — памяти у меня был один опыт, который тут пригодился: переговоры с клиентом, который точно знает, что у тебя в отчёте дыра, и точно хочет проверить, знаешь ли ты, что он знает. На таких переговорах главное — не лицо, а плотность присутствия. Не надо изображать спокойствие. Надо быть медленным.
Я был медленным.
Лопухин приехал через двадцать две минуты. Машина у него была — судя по звуку из окна — не очень дорогая, но не дешёвая. Что-то вроде «Ауди» среднего класса. То есть достаточно, чтобы выглядеть «в порядке», но не настолько, чтобы выглядеть «над Арсением». Шуйские, видимо, держали Лопухина в чёрном теле — финансово ровно столько, сколько надо для имиджа верного друга.
Никифор Палыч проводил его в гостиную.
* * *Лопухин оказался высоким, худым, с лицом приятным до приторности. Лет двадцати пяти, как и Арсений. Светло-русые волосы зачёсаны назад, рубашка голубая, джинсы тёмные, кроссовки белые — очень белые, такие, какие надевают, когда едут к человеку, на которого нужно произвести хорошее впечатление.
Он вошёл с распростёртыми объятиями, и я встал.
— Сенька!
Он обнял меня. По-настоящему. На пять секунд. Потом отстранился, держа за плечи, и посмотрел в лицо.
— Брат, какой ты худой стал.
— Четыре месяца лёжки бесследно не проходят.
— Так, ну садись, садись. Никифор Павлович, чай-кофе? Чай? Чай давайте.
Никифор Палыч (которого Лопухин почему-то назвал Павловичем, хотя он предпочитает — Палыч) внёс поднос с чайником, чашками и тарелкой с пирожками. Чай был свежезаваренный, чёрный, крепкий. Пирожки же свежие и ещё горячие, я не понимаю, как Никифор