Рассвет русского царства. Книга 13 - Тимофей Грехов

Раз я выплыл из жара и увидел в дверях Нуву с перепуганной Анфисой на руках. Олена что-то тихо сказала им, и дверь закрылась. А под утро мне померещилась Алёна. Стояла у окна и смотрела. Я рванулся к ней и услышал собственный хрип. Чьи-то руки уложили меня обратно, и голос, совсем не Алёнин, прошептал — «лежи, лежи»… Больше я никого не звал.

Под утро жар отпустил, и я открыл глаза.

Олена спала со мной рядом. Обняв меня и прижимаясь всем телом. Коса растрепалась, под глазами тени. Её ладонь лежала на моей груди…

Надо было убрать руку. Разбудить её, отправить спать…

Я лежал и не шевелился. Долго…

Оказывается, я успел отвыкнуть и соскучиться по тому, что меня кто-то обнимает.

Потом Олена вздохнула во сне, и я тихонько высвободился, оделся и вышел в горницу. Аппетит проснулся зверский.

Нува, увидев, что я встал, поставила на стол тарелку с куриным супом, который очень хорошо зашёл. Ещё через час спустилась Олена и, встретившись со мной взглядом, улыбнулась. Честно, я думал, что она вспыхнет и будет отводить от меня взгляд, но этого не произошло.

— Ты как? — спросила она.

— Твоими стараниями, как видишь, уже во много раз легче.

— Ну и слава Богу, — сказала она и, наложив себе еды, села кушать рядом со мной.

Так, тихо и незаметно, началась весна. И в Москве она прошла в разы легче, чем в прошлые годы.

Дороги, сливы, мостовые сильно упростили быт людей. Никакой слякоти на торге, снег старались вывозить за город. И это несомненно принесло свои плоды.

И вместе с весной началась моя стройка.

До тепла надо было выложить бутовые основания под тигельную, под кузни, под будущую лесопилку. Камень возили по зимнику, благо санный путь стоял крепкий. Рядом поставили кирпичный сарай и первую обжиговую печь. Кирпич я решил жечь на месте, из своей глины. Доброслав потихоньку перенастраивал работу на Строгановке на своих учеников. А сам же больше пропадал на новой стройке.

Дел было полно, тем не менее я не забывал, про свои начинания, которыми занимался до похода на Казань. А именно огнестрельное оружие.

И, как я уже упоминал, самое технически сложное было сделать кремневый замок.

Он у меня и Доброслава вышел к концу месяца. Курок, полка, кресало-огниво на пружине — всё по образцу того пистоля, что я когда-то разобрал до винтика. Испытывали, дав десять спусков.

Шесть искр. Четыре осечки…

— Дрянь кремень, — гудел Доброслав, вертя замок в ручищах. — И пружина, кажись, слаба… не бьёт, силы не хватает.

— Согласен, — сказал я. — Перекалить надо. Сделаешь?

Он засопел, но глаз у него горел. Работа была ему по душе.

Несмотря на то, что лук был в разы скорострельнее, я прекрасно помнил, что именно за огнестрельным оружием будущее.

Тем более, что лучника растят годами. Арбалетчика — месяцами. А с ружьём доброго строя пехотинец делается за две-три недели. Для страны, где людей вечно меньше, чем врагов, это меняло всё. Но об этом я помалкивал даже при своих. Сначала замок. Потом ствол под него из тигельной стали, а уж после — сотня стволов и разговоры.

Получится очень дорогое производство. Но с чего-то надо было начинать.

* * *

А в конце мая Глав принёс вести из немецких земель.

Барон фон Вальдбранд взял дочь герцога Альбрехта в жены, и стал при дворе вторым человеком.

Дальше шло хуже. При бароне собиралась своя дружина: сотня, которую люди зовут «железной». Берут туда не всякого. Барон смотрит по роду, росту и крови, и говорит, что куёт «новых людей». Знакомые слова… до тошноты знакомые. Им даровано право первой ночи, и дети, рождённые от этих союзов, с первых дней считались особой породой — их имена заносили в толстые пергаментные книги.

Зачем, в послании не говорилось, но я догадывался, что потом эти дети станут костяком его идеологической империи…

Начавшаяся стройка за зиму съела прорву серебра и просила ещё. Основания под тигельную выстояли, кирпичная печь дымила без продыху. Доброслав мотался между Строгановкой и новым местом, как заведённый. Кремнёвый замок мы с ним довели до семи искр из десяти. Мало, но уже неплохо.

А в конце апреля меня позвали в Кремль.

В кабинете, помимо Марии Борисовны и меня находились Варлаам и Иван. Великий князь сидел рядом с матерью. Было очевидно, что она решила вводить его в курс дел княжества. И его задача была сейчас внимательно слушать и запоминать.

В итоге весь разговор он и молчал, только глаза бегали от меня к матери и обратно.

Но ко всему по порядку.

Вначале я разложил на столе карту. Рисовали по моим указкам всю зиму, с границами наших и ближайших государств, реками, переправами и городами.

— Говори, — уставившись на карту сказала Мария Борисовна.

Как уже стало понятно, я готовился к этому дню и заготовил небольшую речь.

— Благодарю, — поклонился я. — Все у нас нынче смотрят далеко, на Астрахань да Сибирь. Ощера про Литву толкует… как бы Смоленск вернуть. Бояре про степь шепчутся, про сарайское наследство. Только я предлагаю сперва посмотреть на те земли, что находятся у нас под носом.

Я повёл пальцем по карте.

— Вот Ростов, Псков, а вот Тверь. — Про Рязанское княжество я пока молчал. Оно выполняло свою особую роль, а именно служило щитом от Большой орды. Но это не значило, что мой взор на него не распространялся. Просто чуть позже подумать о присоединении. Через брак или ещё как-нибудь…

Варлаам подался вперёд. Мария Борисовна не шевельнулась.

— Начну с Ростова, — продолжил я. — Половина его давно под Москвой ходит, ещё с прежних князей. А вторую половину делит между собой такая прорва ростовских княжат, что дьяки со счёту сбиваются. У иного князя удел сорок дворов да три пруда, — я посмотрел на митрополита, Марию Борисовну с князем, — по сути они нищие. Они грызутся между собой за каждую межу. И они уже сейчас без Москвы шагу ступить не могут. Поэтому я предлагаю эту половину выкупить. Не воевать, выкупить. Серебром, поместьями, чинами. Незачем нам понапрасну кровь русскую лить.

— Допустим, — сказала Мария Борисовна. — Дальше.

— Дальше Псков. Псков испокон веку сам к Москве жмётся, князей себе у