Дмитрий Индианов и Человек-летучая мышь - Никита Переста

Тайка звонко прыснула Славику в лицо, активно жестикулируя и причитая на своём языке:

— Ативороуо щзибо укакщупплпаав сю-ка сю ди!!! Уууу, ахахахахахаха!

Когда охранники тащили слабое тело к выходу, ещё не до конца осознавшее, что жалости не будет, Чиа с интересом пощупала его, особое внимание уделив члену, а потом засунула палец в зад.

— Малчик love Юля… Хахаха. Карнисон встал… Хахаха. Нетю скоро карнисона… Нетю малчика…

Джинни незаметно для всех присутствовавших опустила голову к Юле и прошептала той на ушко:

— Юль, а ты не думаешь, что это уже перебор? Я признаю, что долгое время хотела его замочить, но, пытая его ночью, я многое услышала такого... Он просто ошибся и пытался жить человека, которым он не является. Он не женоненавистник, его член даже после пыток встаёт на тебя. Он тебя любит.

Альтернативная Вселенная DC, 2147 год, Некрополис.

Город-труп, Некрополис, был идеальным полем боя. Развалины небоскрёбов торчали, как рёбра скелета, над которыми кружили стаи механических стервятников. Здесь, в сердце радиоактивных руин, сошлись два патриарха вечной войны.

Бэтмен Будущего, Терри МакГиннис, был не призраком, а тенью в чёрной броне с красной летучей мышью на груди, что жужжала, как разгневанный шершень. Его красный плащ был крыльями летучей мыши, вырезанными из титана. Он был моложе, быстрее, его гнев был холодным и точным, как скальпель.

Ра’с аль Гул, напротив, был самой смертью, отказывающейся умирать. Его тело, подпитываемое веками и десятками Ям Лазаря, было живым монументом тлению. Кожа, похожая на старый пергамент, обтягивала кости, волосы и бакенбарды пугающе поседели, но в глазах пылала ярость целой цивилизации. Он был облачён в типичный для себя зелёный костюм с восточной накидкой, расшитой золотом, и капюшоном.

— Ты — ошибка, мальчик! — его голос скрипел, как ржавые врата. — Пылинка на стекле истории! Я видел падение Рима! Я направлял клинки ассасинов! Я буду править этим миром, когда от твоего имени останется лишь прах в архивах!

Они сошлись в сердце его цитадели — «Протуберанце», гигантском реакторе, питавшемся энергией умирающей Земли. Гул сражался с яростью загнанного зверя, его катана выписывала в воздухе смертельные иероглифы. Но время и технологии были против него. Броня Терри парировала удары, а его ответные атаки оставляли на теле Гула глубокие, дымящиеся раны.

— Твоя философия устарела, Гул, — бросил Терри, уворачиваясь от взрыва кислоты. — Управление через страх и разрушение… это тупик.

— ТУПИК?! — взревел Гул. — Я покажу тебе тупик! Протокол «Пепел»!

Он активировал свою последнюю ловушку. «Протуберанец» должен был взорваться, очистив планету огнём и дав ему, Гулу, возродиться из песка, как всегда. Но столетия использования Ям Лазаря истощили его удачу. Взрывная волна, которую он рассчитывал пережить в защищённой капсуле, ударила раньше, чем та успела герметизироваться. Его цитадель, его величайшее творение, стало его погребальным саваном.

Он увидел, как титановые балки плавятся и рушатся на него. Увидел, как Бэтмен, не колеблясь, разбил окно и улетел в ночь на своем реактивном ранце, даже не оглянувшись. Не было попытки спасти. Не было последних слов. Только холодное, безразличное правосудие. Он был артефактом, опасным мусором, который нужно утилизировать.

1812 год, под Москвой.

Сознание Ра’с аль Гула не умерло. Оно, как ядовитый туман, иссекающе перенеслось через временные пласты и другие миры, цепляясь за нить, которую он сам когда-то соткал — нить вечного возвращения. Оно искало сосуд, достаточно крепкий, достаточно яростный.

Оно нашло его в теле русского обер-офицера Лейб-гвардии Гусарского полка Дмитрия Индианова!

Гусар лежал в грязи у дороги, заваленной трупами и разбитыми повозками. В его груди торчал обломок французского штыка. Он был уже не молод, с седыми висками, но всё ещё красив и полон ярости на весь мир! Идеальный реципиент.

Сознание Гула влилось в него, как вино в кубок. Рана на груди затянулась багровым шрамом. Глаза, прежде ясные, наполнились древней, холодной тьмой. Дмитрий Индианов сел, откашлялся и произнёс хриплым, не своим голосом:

— Итак… Бородино. Эти французы… такие же насекомые, как и тот мальчишка в броне.

Он поднялся. Его мундир был в грязи и крови, но осанка была осанкой императора. Он подобрал окровавленную гусарскую саблю. Память Гула сливалась с памятью дворянина, рождённого в далёкой Америке: тактика, языки, знание слабых мест человеческой природы.

Ра’с аль Гул посмотрел на зарево горящей Москвы. Новая империя для завоевания. Новая история, которую нужно сломать и переписать. Наполеон? Он был всего лишь очередным честолюбивым пешкой. А пешки существуют для того, чтобы их сносили с доски.

Но глубоко внутри, в самой глубине этого нового, старого сознания, шевелился червь сомнения. Он снова проиграл. Он снова бежал. И этот прыжок в другой мир был не триумфом, а ещё одним протоколом вечного возвращения в тот самый позор, из которого он пытался вырваться. Цикл повторялся. И Гул, теперь бывший и гусаром, и бессмертным демоном, шёл на запад, навстречу новой битве, которая уже была проиграна в момент его последнего вздоха в будущем!

2024 год, Таиланд, неизвестный остров.

В день вынесения приговора тайки «лечили» Славика, растирая его спину и многострадальные яйцы мазями. Вечером они «замуровали» член в клетку, а потом охранники накрутили на тело железные цепи... К нему пришёл холод. Не зимний, а глубокий, металлический холод закалённых цепей. Их грубые, шершавые звенья, каждое с солидный кулак, плотно облепили его голое тело с головы до пят, впиваясь в кожу, оставляя на ней багровые отпечатки. Он был похож на мумию, спеленутую не тканью, а железом. Вес был чудовищным. Парень не мог пошевелиться, не мог даже полноценно вздохнуть. Каждое движение грудной клетки давалось с трудом, цепь впивалась в рёбра, заставляя его делать короткие, жадные всхлипы.

На ночь снова посадили в сырую, земляную яму словно на парашу! И холод сменился