Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев
— … — я склоняю голову. Как там говорил Александр Македонский? «Первая твоя просьба была слишком мелкой для меня, а вторая — слишком большой для тебя и обе они были неуместны». Действительно покой тут не по карману даже самому Старому Пердуну, чего уж про обычных смертных говорить, куда я лезу?
— Ты ведь знаешь, почему в монастырских садах так любят сажать грушевые деревья-наси, девочка? — неожиданно мягко, почти задумчиво спрашивает Ширакава, снова принимаясь перебирать белые нефритовые бусины. Щёлк. Щёлк. — Некоторые люди не понимают зачем, ведь на протяжении всей жизни одного поколения это будет лишь саженец, стройное деревце, которое растет очень медленно. Садовник попробует плоды дерева-наси, только через десятки лет, если доживет до этого момента. И… первый десяток лет они маленькие и кислые. Так что вкусные и сочные плоды смогут вкусить только его потомки. Деревья растут медленно, Маленькая Буковка. — он поджимает губы, качает головой, продолжая перебирать четки в руках. Щелк. Щелк.
— Мир принадлежит людям, у которых есть терпение и настойчивость, а не тем, кто ищет покоя. — четки в его руке замирают. Он опирается правой рукой на свое колено и смотрит на меня в упор. — Покой — это иллюзия. Впрочем, если судить по учению Гаутамы, то весь мир иллюзия и…
— Тэтэуэ! — снова голос из-за занавески. Ширакава ухмыляется и крутит головой, подмигивает мне.
— Женщины, а? — говорит он. — Не дают старику пофилософствовать. Ладно, мы узнали все что хотели, пора бы и честь знать. Верни письмо, Рэн-чан, оно все же не тебе написано…
Из-за занавески доносится звук, который и описать-то затруднительно, не то фырканье, не то сдавленное шипение. В прорези между шелковыми тканями появляется белая рука, в ней — тот самый листок бумаги с Хризантемой на нем. Я ожидала увидеть его скомканным, разорванным, испытавшим на себе гнев Хозяйки Внутренних Покоев, но листок безупречно чист и сложен. Что же… опаснее чем злобный враг только враг, который умеет держать себя в руках.
— Отдайте… это. — раздается голос, и только дрогнувшая нотка позволяет понять, что «это» для Рэнки не просто клочок бумаги. Откуда-то появляется Ичи в своих дворцовых одеяниях, она молча и с поклоном берет письмо и так же молча делает пять шагов, кланяется уже моей химэ и протягивает ей на вытянутых руках. Так вот от кого гвоздикой пахло…
Моя химэ принимает письмо и лицо у нее бледное, словно ей не бумагу передали, а ядовитую тварь на блюдечке преподнесли. Ну вот, думаю я, все понятно, мы — враги Императрицы отныне, а учитывая как себя с ней ведет Старый Пердун — скорее всего и ему мы враги. Наверное, никто не будет нас тут убивать, все же моветон, но в долгосрочной перспективе наши шансы на «долго и счастливо» тают прямо на глазах. Император Тоба защитит химэ? Да, но только как игрушку, на время. Как только ему наскучит с ней развлекаться — он ее бросит, и мы с ней останемся на произвол судьбы, вернее — на милость Рэнке. А уж та милосердием не особо страдает. И даже если бы он мог защитить нас навсегда… лично я не готова платить ту цену что он запросит за свое покровительство. И ладно насчет игр в тучку и дождик, не маленькая, все понимаю, могу и потерпеть, но то, что он с химэ творит…
Я осторожно вздыхаю. Нам нужен план, думаю я, обналичить боны, собрать оружие и имущество, рвануть из Киото в провинцию? К Господину Такэда или там к Татибана, который по уши в химэ влюблен. Желательно еще и так чтобы не искали… пожар подстроить? Нет, тут здания наполовину из промасленной бумаги, а на вторую половину — из дерева. Загорит — не потушишь… но можно карту одержимости духом-китцуне разыграть. Раз и пропала и госпожа и ее фрейлина, духи унесли. Местные суеверны до чертиков, обожают мистику и тайны, если все сделать как надо то все поверят и с удовольствием об этом трепаться в тавернах будут. И времени у нас не так много, надо было когти рвать из этого гадюшника еще вчера, а я-то расслабилась, почивая на лаврах Смертоносной Вдовы… дура.
— Перед тем как уйти и наконец вернуться к прочтению своих десяти тысяч молитв… — четки в руках у Старого Пердуна снова оживают и издают знакомое щелканье. — Я бы хотел, чтобы между моими невестками не было вражды и недопонимания. Рэн-чан? — он наклоняет голову в сторону шелковых занавесок. Оттуда доносится что-то подозрительно похожее на… она, что зубами скрипнула?
— Открой. — повелительный голос, Ичи суетится у занавесок, шелковая ткань расходится в стороны, и мы имеем удовольствие наконец лицезреть Хозяйку Внутренних Покоев во всей ее красе и величии. Белое лицо, словно бы вырезанное из холодного мрамора, многослойная парча одежд, яшмовые подвески на золотой сайси, маленькой «короне» у нее на голове, длинные шпильки из золота, слоновой кости и белого нефрита. Вздернутый подбородок, белые тонкие пальцы, кончики которых едва видны из-за богатых рукавов из дорогой парчи. Такая как она не может скрипеть зубами и шипеть, не может повышать голос и показывать свои эмоции, это мраморная статуя в саду Власти, следующая за Екатериной Медичи.
— Моя сестра. — говорит она и голос у нее меняется, теперь он теплый, искренний. Верить этому голосу я не собираюсь, но невольно проникаюсь, не такая уж она и страшная тетка…
— … моя названная сестра. — продолжает обволакивать нас голос. — Твоей вины в том нет. И я не изменю своего отношения к тебе. Мы с тобой как две сестры, верно? И я никогда не забуду, что моя младшая сестра и ее фрейлина стояли на защите моей малышки Фу, которая погибла от рук заговорщиков. Пожалуйста не надо меня бояться, Со-тян. Я никогда не позволю себе причинить тебе боль, я не он. Мы с тобой — как те две птички перед лицом у ядовитой змеи что залезла в гнездо и…
— Ну, положим птичка из тебя так себе…