Десант. Купол - Андрей Вершинин
— Товарищ лейтенант? Что людям сказать?
— Иди к столу, Лёня. Поешь. Людям пока не говори. Утром скажем.
Лёня вернулся к столу. Шатров вышел на мороз, посмотрел на север. Тридцать километров, истребительный аэродром. Его самолёты сбивали транспортники, на которых можно вывезти раненых. Стрижов вышел следом, закурил.
— Стрижов, — произнёс Шатров. — Сколько километров ты можешь пройти за ночь на лыжах? Не ты один. Двадцать человек с грузом.
Стрижов затянулся, выпустил дым и подумал.
— Сорок, товарищ лейтенант. Если луна и если лыжня. А если по целине, то тридцать.
— Тридцать хватит, — сказал Шатров и пошёл обратно в амбар, где Жора Шпак, вторично за вечер, взял гармонь Фроловых и теперь пытался подобрать двумя руками «Барыню».
Глава 11
— Это не шоколад, — сказал Шатров, вскрывая ножом круглую жестянку. — Это, товарищи, топливо. Немецкие лётчики его жрут, чтобы не уснуть над Англией. Тут кофеин, кола и ещё какая-то дрянь, от которой сердце стучит, как у зайца.
В красно-белой жестянке лежали два шоколадных круга, разделённых на дольки. Стрижов рассчитывал на праздник. Пыжов держал коробки в особом мешке и выдавать не собирался. Шатров разломил шоколад. Двадцать лыжников получили по четверти круга.
— Сейчас съесть. Больше не брать.
— А если больше? — спросил Жаров, который уже сунул свою четвертушку в рот целиком.
— Если больше, Кирилл, ты будешь бегать по лесу до утра и искать, что бы взорвать. Ты и так этим занимаешься, но с шоколадом будешь делать это громче.
Шоколад горчил, пах жжёным кофе.
— В Ростове такое от поноса продавали, — сказал Шпак.
Кулешов, остававшийся с миномётом в лагере, понюхал свою дольку.
— Концентрация кофеина на грамм?
Шатров не помнил.
В каптёрке Мыколы Тарасовича стояла такая же жестянка, с надписью «Scho-Ka-Kola». В ней держали пуговицы. Старшина говорил: дед отбил ящик под Вязьмой, неделю потом не спал. Шатров убрал нож.
Аэродром лежал в тридцати километрах к северу, на полдороге к Вязьме. Про аэродром рассказал пленный, взятый конниками Буряка под Желаньем, немецкий техник, тощий, в очках, которого Жора два дня звал «ихний профессор».
Техник назвал стоянки истребителей и «юнкерсов», заправщик, казарму, зенитку. Нарисовал маршрут часовых, указал время смены. Рассказал про печки: механики подводят под капоты брезентовые рукава, прогревают моторы. Иначе утром не заведутся.
Печки растапливают с вечера. Механики выходят к самолётам в четыре, а до четырёх спят. Шатрову эта подробность понравилась больше всех остальных. Она означала, что до четырёх утра у каждого самолёта стоит печка с бензином, а у печки не стоит никто.
В сумерки вышли двадцать человек. Автоматы, гранаты, по два диска. Жаров нёс тол. Шпак взял пулемёт, несмотря на уговоры. На первом привале заявил:
— На Богатяновке и не такое носили.
* * *
Первые пятнадцать километров шоколад работал так, что Шатров пожалел о своей щедрости.
Шли по лыжне Стрижова, след в след. К пятнадцатому километру никто не отстал. Разговаривали вполголоса, без остановки.
Жаров рассказывал Стрижову, как в детстве взорвал в Саратове общественную уборную карбидом. Стрижов в ответ рассказывал, как на первенстве Москвы обошёл на последнем спуске чемпиона Союза. Жора говорил о Ростове, со всеми и ни с кем.
Шатров шёл вторым. Разговоры слышались с хвоста колонны. На двадцатом километре остановился.
— Тишина.
Замолчали. Жаров ещё несколько раз открывал рот, но Стрижов толкнул его локтем.
К аэродрому вышли в первом часу. Залегли в ельнике. Шатров полчаса осматривал поле в трофейный цейсовский бинокль. Стёкла запотевали, рукав в инее только размазывал влагу.
Под телогрейкой по спине стекал пот. Шатров приподнял ворот, затем снова застегнулся. Мороз под тридцать. Стрижов рядом перечислял самолёты и посты. Поле было выметено ветром, стоянки тянулись вдоль леса.
Истребители в капонирах из снежных валов, каждый накрыт брезентом, из-под которого торчал только хвост с крестом. Шатров насчитал их двенадцать. Дальше, в дальнем конце поля, чернели большие угловатые силуэты транспортных «юнкерсов», шесть штук, в ряд, с опущенными носами. У каждого самолёта, как и обещал техник, стояла низкая железная печка на полозьях, и от печки под брезент тянулся толстый рукав.
Посреди поля, на бугорке, торчали стволы зенитки. У леса светились окна двух длинных бараков. Часовые ходили парами вдоль самолётов, туда и обратно, и Шатров засёк по часам: пара проходила мимо капониров за шесть минут, потом на столько же уходила к «юнкерсам».
План был простой. Жаров с пятью бойцами идёт к «юнкерсам», по толовой шашке в мотор каждому, запалы на двадцать минут. Шатров со Стрижовым и остальными берёт истребители: гранату под брезент, в кабину, в мотор. Жора с пулемётом ложится напротив бараков и не даёт никому выйти, когда начнётся. Уходят все одновременно, по сигналу, и уходят по своей лыжне, быстро, пока немцы тушат.
За десять минут до выхода с востока донёсся новый мотор.
Тихий, высокий треск. У-2. Шатров различил два мотора, затем ещё один. Шли к аэродрому.
— Это что? — спросил Стрижов шёпотом.
— Наши. Бомбить будут.
— Нас, что ли?
— Их. Но нас тоже, если попадёмся.
На аэродроме завыла сирена. В бараках вспыхнул свет, двери распахнулись, и из них начали выбегать люди, человек по пять, по десять, полуодетые, и бежать не к самолётам, а в сторону, к щелям, отрытым в снегу за бараками.
Часовые побежали в щели. Зенитка подняла стволы, трассы ушли в небо. У-2 прошёл над полем. Первая бомба разорвалась у зенитки, вторая — в сугробе, третья попала в крышу барака.
Шатров посмотрел на оставленные капониры.
Немцы сидели в щелях, зенитчики смотрели вверх. До самолётов можно добраться. Только наши бомбы продолжали падать.
— Пошли. Всё как договорились, только быстро. Жаров, запалы на десять минут, не на двадцать. Жора, по баракам не бей, бей по щелям, когда полезут.
Они выскочили из леса на лыжах, пригнулись и пошли к капонирам. Зенитка била вверх. Над полем кружили У-2, бросали бомбы. При каждом разрыве Шатров втягивал голову.
У первого капонира Шатров откинул брезент. Из-под капота тянуло тёплым воздухом и бензином. Он бросил гранату в рукав печки у мотора, побежал дальше. За спиной рвануло, занялся промасленный брезент.
Стрижов шёл по левому ряду, Шатров по правому. Ещё шестеро — за ними. Через три минуты горело семь самолётов, через пять — все двенадцать. У последнего капонира брезент уже пылал: огонь перекинулся от соседнего.
На другом конце поля