Держать - Lanfir

Не прогнали.

Он не понял почему и заснул раньше, чем додумал.

В Ключах его хватились не сразу.

Кузнец в мае спросил у старосты, куда девался мальчишка от ямы, и староста сказал, что не знает, и что, наверно, ушёл в Кривой Брод: туда все уходят.

Тётка, узнав, сказала, что давно пора и что она удивляется, как он до сих пор.

Никто не пошёл искать.

Мин про это узнал через много лет и не удивился, потому что и тогда, стоя наверху оврага и глядя на дым над Ключами, посчитал и получил ровно это.

От ямы до дальнего ключа было тысяч семь шагов.

Он их отсчитал, сбился на шестой тысяче и не стал пересчитывать, и число ему не пригодилось ни разу.

Обратно он его не проверил.

Проверять было незачем: обратно он не шёл.

* * *

Здесь кончается первая часть. Если дочитали — поставьте лайк.

Первые три недели он ждал, что его выгонят.

Он держал свои вещи в углу сеней, собранными: нож, огниво, верёвка, тряпка. Он ни разу их не разложил и не повесил ничего на стену. Каждое утро он проверял, всё ли на месте, и это занимало у него меньше вдоха, потому что вещей было четыре.

Он делал так не из обиды и не из осторожности. Он просто считал.

За два года его брали пять раз и пять раз он уходил, и самое долгое было сорок один день, а самое короткое девять. Средний двор держал его два месяца. Двор старика он видел третий день, и никаких оснований думать, что тут будет иначе, у него не было.

Поэтому он работал так, чтобы к нему нельзя было придраться, и ждал.

На девятый день он разбил горшок.

Горшок был большой, обливной, с широким горлом — в таком настаивали, — и Мин нёс его от ручья полным и поставил на камень, а камень был покатый. Горшок постоял, качнулся и пошёл. Мин успел за ним нагнуться и не успел поймать.

Он остался стоять над черепками.

Он знал, во что это обойдётся: обливной горшок в Худых Ключах стоил как две недели работы взрослого мужика, а он видел, чем платит старик, и понимал, что второго такого тут может и не быть.

Он не стал ничего убирать. Он стоял и ждал, и в голове у него было пусто и очень ясно, и он даже прикинул, дадут ли ему дойти до сеней за вещами или выставят как есть.

Старик пришёл на звук из-под навеса.

Он посмотрел на черепки, потом на камень, потом на Мина.

— На круглое ставил, — сказал он.

Он присел, собрал самые крупные куски — их он зачем-то отложил в сторону, а не выбросил, — и остальное смёл ногой в траву.

— Другой возьми, — сказал он. — В сенях, под лавкой. И носи полный двумя.

И ушёл обратно.

Мин простоял над этим местом ещё довольно долго.

Потом сходил в сени, взял другой горшок и понёс воду двумя руками, как было сказано. И ещё три недели после этого держал вещи собранными, потому что одному разу он не поверил.

Работал он с рассвета.

Воду носил от ручья — восемьдесят четыре шага, самая короткая дорога за воду, какая у него была в жизни. Дров кололось много, потому что старик всё время что-то грел. Гряды надо было полоть, и полол он.

А главная работа была не эта.

Главная была под навесом, и Мин про такую работу не знал ничего.

Старик собирал траву. Не всякую и не всегда: он уходил утром с корзиной и приносил в ней иногда полкорзины, а иногда три пучка, и уходил при этом на полдня. Принесённое разбиралось сразу, в тот же час, потому что, как понял Мин, полежав в корзине, оно делалось хуже.

Разбирали так. Сначала перебрать: выкинуть чужое, выкинуть битое, выкинуть то, что взято не вовремя. Потом вымыть, если корень. Потом обрезать. Потом связать в пучки — не толстые, потому что толстый пучок внутри преет, — и повесить под навес, в тень, комлем вверх.

Потом ждать. Сколько ждать, зависело от того, что это, и от погоды.

Потом снять, обмять, отделить, что нужно, от того, что не нужно, и ссыпать в мешочки, и мешочки подписать — не буквами, потому что писать старик не умел, а нитками и узлами.

Мин выучил всё это за месяц.

Он выучил, потому что это было устройство, а устройство он схватывал с первого раза. Через месяц он разбирал принесённое сам, вязал пучки лучше старика — ровнее и одинаковее, — и ни разу не перепутал ниток.

За это старик его не похвалил.

Правил ему никто не сказал.

Это было самое непонятное в первые недели, и он от этого чуть не сбился.

У тётки правила ему объявили в первый вечер и уложились в минуту: есть будешь со всеми, воду носить будешь ты, золу выносить будешь ты, скотину через день. У Косого сказали короче. У старосты — совсем коротко: не трогай ничего.

Здесь не сказали ничего.

Мин прождал три дня и понял, что и не скажут. Тогда он стал выводить сам.

Он смотрел, что старик делает и когда, и складывал.

Вышло вот что.

Едят дважды, утром и вечером, и еду ставят на двоих, и брать надо своё, а не мерить, кто больше съел, потому что ложкой тут никто не мерит. Это он проверял неделю и не поверил, пока не проверил.

Работать надо, пока работа есть. Работа кончается, когда стемнело. Если работа кончилась раньше — иди куда хочешь.

Вот это последнее оказалось правилом, и в него Мин не мог поверить дольше всего.

Первый раз он закончил дневное к середине дня, потому что старика не было, и сел под навесом, и сидел, ожидая, что вернутся и найдут ему дело. Старик вернулся, посмотрел, прошёл мимо и ничего не сказал.

Мин просидел так до темноты, проверяя.

На другой день он сделал то же самое и ушёл к ручью, и вернулся к вечеру, и опять ничего не было сказано.

На третий он взял и ушёл на полдня, и это было первое за два года время, которое было его.

Объяснять старик не объяснял ничего.

Он показывал. Он говорил: вот это бери, а это не бери. Вот эту копай, а рядом такая