Десант. Купол - Андрей Вершинин
Час назад Сивоконь вошёл с ними под мышкой, положил Шуре на колени. Она подняла глаза. Он ждал. Валенки она не вернула. Теперь проводила пальцами по подошвам, снова по белому войлоку.
— Всерьёз, Пелагея Ивановна. С самого знакомства.
— А она что же?
— А она пока думает.
— Долго думает. — Пелагея покачала головой. — Бабий век короткий, а война длинная. Ты ей скажи, командир. Тебя она послушает.
— Меня она не послушает. Меня она лечит.
Пелагея хмыкнула и встала, и Шатров решил, что разговор окончен, но Пелагея, постояв, протянула ему руку.
— Пойдём, командир. Спляшем. Восьмое марта у нас или что?
— Пелагея Ивановна, я не умею.
— А никто не умеет. Кто умел, тот на фронте. Пойдём, говорю, бабы смотрят.
Бабы смотрели. Кулешов отложил монету, взял гармонь Фроловых. Начал «Барыню», сбился, заиграл снова. Пелагея пошла по кругу с платочком. Шатров топтался перед ней в валенках.
Пыжов и Стрижов хохотали. На полатях заливались Нюрка с Митькой. Шура подняла голову от валенок, улыбнулась. Шатров ещё три минуты пытался попасть в такт.
* * *
Утром, в воскресенье, Восьмого марта, когда в Гридине ещё спали после блинов, из Дорогобужа прискакал Стрижов, на коне Сивоконя, который он выпросил в эскадроне на одну ночь под честное слово.
— Немцы, товарищ лейтенант, — сказал он, соскакивая у крыльца. — Идут за полковником. Со смоленской дороги. Два батальона пехоты на машинах и на санях, и впереди броневик. Партизаны видели, Лопатин прислал. К ночи будут в Дорогобуже. А самолёт за полковником, говорят, прилетит только ночью, в двенадцать.
Шатров проверил часы. Восемь утра. Самолёт в полночь, немцы могут подойти уже к полудню. Даже если Дедушка задержит их до вечера, Ранцау останется в городе.
— Где они сейчас? — спросил Шатров.
— У Ключей, где развилка. Шли от Смоленска всю ночь. Там у них привал.
У Ключей отряд проходил три недели назад. На столбе немецкие жёлтые указатели. Направо — Дорогобуж, большая дорога. Налево — Ушаково.
Лесная дорога шла через овраг и через четыре километра упиралась в болото. Зимой её держал лёд.
Шатров посмотрел на Жарова.
— Стрижов, — сказал он. — Жаров. Кулешов. Кривцов. Двадцать человек с оружием. Через десять минут у саней.
Праздник в Гридине кончился.
Бабы стояли у колодца с банками в руках и смотрели, как отряд, не доевший блинов, грузится в сани. Пелагея вышла на крыльцо и ничего не спросила. Только перекрестила сани издалека, по одним, по другим, по третьим.
Двенадцать километров лесом прошли за два часа. На немецком привале ещё дымились кухни. Под ёлкой стоял шестиколёсный броневик. До развилки — полтора километра.
Шатров и Жаров подползли к столбу. К двум стрелкам прибили новую: «Dorogobusch 18 km». Жаров вынул клещи, за пять минут снял все таблички. Прибил обратно. Теперь Дорогобуж был налево, Ушаково — направо.
Отползли в лес. Жаров осмотрел клещи, спрятал за пазуху.
— Это ж не бабах, — сказал он. — Это, товарищ лейтенант, как бы бабах, только в голове у немца.
Отряд ушёл по лесной дороге вперёд, к оврагу у речки, и там, где дорога спускалась к мосту, крутыми петлями, между двумя склонами, заросшими ельником, лёг в засаду. Кулешов поставил миномёт за гребнем, по ту сторону оврага, и пристрелялся по мосту одной миной, пока немцы были далеко.
Кривцов лёг над дорогой с противотанковым ружьём. Жаров заминировал мост. Шатров занял склон у дороги. Ждали два часа.
С ели сыпался иней за воротник. Шатров вжал голову в плечи. Полковник в Дорогобуже ждёт самолёта. Шура, наверное, ещё разглядывает валенки. У моста упала шапка снега. Шатров поднял автомат, затем опустил.
Колонна пришла в третьем часу дня.
Впереди шла машина с офицерами. За ней грузовики, сани. Броневик — в хвосте. На подножке головной стоял полицай, махал рукой назад, к развилке. Кричал: дорога не та, на Дорогобуж направо. Офицер слушал, показывал назад, на указатель. Колонна шла дальше.
Головная машина въехала на мост, и Жаров повернул ручку.
Машина загорелась. Задние встали на узкой дороге между склонами. Кулешов бил по грузовикам в середине. Кривцов пробил два, поджёг третий. Пехота прыгала из кузовов в снег по пояс. Со склонов ударили автоматы. Через двадцать минут огонь начал стихать.
Броневик в хвосте дал задний ход, сшиб двое саней и ушёл обратно, к развилке, поливая лес из башенного пулемёта. Кривцов стрелял по нему дважды и оба раза промахнулся, потому что броневик прятался за машинами. Больше Шатров его в тот день не видел.
К вечеру немцы отступили к развилке, затем на смоленскую дорогу. До города не дошли.
В полночь на площадке за Дорогобужем сел двухместный самолёт. Ранцау подвели к нему в собственной шинели и брюках. Полотенце он сохранил. У крыла остановился, нашёл глазами Шатрова.
— Метель, — с трудом сказал полковник по-русски. — Спасибо. За кашу.
Шатров кивнул. Полковника посадили на заднее сиденье, лётчик дал газу, и самолёт, подпрыгнув три раза на кочках, ушёл в чёрное небо, на восток.
* * *
На следующий день пришла девчонка из Кузьминского, та, что сообщила о трёх пленных. Девять километров пешком в чунях, обмотанных тряпками. На ногах пузыри. Шура увела её к Пелагее, усадила в тепло. Там девчонка заговорила.
Броневик пришёл в Кузьминское утром, вместе с санями, на которых ехали немцы в белых балахонах, и среди них был высокий, худой офицер, который ни разу не повысил голос. Немцы шли по дворам и смотрели на баб. Смотрели на кофточки. У кого на плечах, под тулупом или поверх, был парашютный шёлк, тех выводили на улицу.
Хромую Настю, которой в феврале продавали шёлк за валенки, вывели первой. Её избу подожгли первой. Потом ещё шесть. Людей не трогали, только выгнали из изб на мороз, с детьми, в чём были, и заставили смотреть, как горят дома. Офицер в белом сказал через переводчика, что так будет с каждой деревней, где кормят парашютистов и где носят парашютный шёлк. Что шёлк теперь не валюта, а приговор.
— Он так и сказал? — переспросил Шатров. — Приговор?
— Так и сказал. Переводчик говорил, я слышала. — Девчонка смотрела на Шатрова снизу, из-под Пелагеиного платка, мокрыми глазами. — А Настя стояла и смотрела, как её изба горит. И кофточка на ней была, шёлковая. Она её так и не